Часть 1
10 февраля 2017 г., 23:03
Неимоверно — заглохнуть посреди ночи прямиком в пьяном портовом городке. Вот уж сюрприз так сюрприз, прям то, что доктор прописал.
— Нда…— едва слышно бубнит себе под нос Стайлз, в очередной раз обходит заглохшую тарандайку, временно полученную во владение, и раздосадовано пинает заднее колесо.
Город живет — щиплет морозной прохладой щеки и, в какой-то момент, Стайлз сожалеет о том, что захватил исключительно ветровку, но с другой стороны, в свое оправдание он тут же приводит аргумент: во Флориде почти никогда не бывает НАСТОЛЬКО холодно, так что даже его ветровка была бы там слишком неуместной.
Машина смотрит на него потухшими фарами, а дурацкий пес на приборной панели, призванный качать башкой каждый раз, когда колеса попадают на ухаб, просто до чертиков бесит, как будто нарочно дразнится. «Сука…» — мимолетом шипит Стилински и всерьез задумывается о том, чтобы открутить ему его пустую башку, но издеваться над животными — хоть и игрушечными — это совсем не то, чем ему когда-либо нравилось заниматься. Стайлзу никогда не нравился паршивый, выцветший горчичный цвет, но джип остался в мастерской, тщетно уповая на чудо вроде толкового слесаря, а эта убитая жизнью шэвроле, со скрипящими сидениями, без подушек (и даже ремней!) безопасности и с подбитой задней фарой — эта калека единственное, что смогла ему дать тетушка Мо, чтобы облегчить несносно однотонное времяпровождение. Наследство от деда, так сказать.
Вообще-то каникулы не задались с самого начала: сначала он забыл зарядное к телефону и, наверное, он мог бы купить новое, если бы, разумеется, у него были лишние деньжата, но их не было. Добираться во Флориду пришлось самолетом, но до аэропорта — четыре остановки на автобусе и две на поезде. Не сказать бы, что Стайлз не любит автобусы — вовсе нет, с этим транспортом у него как раз сносные, привычные отношения еще со времен школьных экскурсий.
Но прям даже очень сказать бы, что он не любит поезда и, уж тем более, самолеты. Не любит со страшной силой. Но помимо дерьма вроде «Боже мой, сколько миль над землей? А здесь на всех хватит парашютов? Ничего, если раньше я не прыгал? Где здесь кислородная маска? Мы уже падаем, да? Можно мне пожалуйста виски? Хотя, нет, лучше водки, может, я усну и, если мы будем падать, НИ В КОЕМ случае не будите меня», было еще и другое дерьмо вроде толкучки на терминале, спешка на автобус, запутавшиеся накрепко шнурки разных ботинок и неподъемные чемоданы с вещами (смешно — как будто на всю жизнь в эту чертову Пенсаколу). Затем потянулась первая неделя каникул — медленно, однотонно, пусто (потому что заняться было категорически нечем).
Слишком медленно и слишком мучительно для человека, который даже во сне привык действовать активно, болтать, размахивать руками и энергично дергать головой. Сейчас, в этом тихом, захолустом поселке на берегу океана Стайлз никак не мог избавиться от противного и мерзкого сравнения себя с рыбой, пойманной в рыбацкие снасти и теперь подвешенной на палящем солнце, чтобы немного покоптиться.
Первая неделя миновала просто до чертиков кошмарно. Стайлз успел облазить весь пляж вдоль и поперек, наплаваться в рассветных и закатных лучах, найти укромную скалу, наполовину заполненную водой и в ясные дни отражающую блики на собственных стенах, и вообще, окончательно свихнуться от этой громкой тишины. Никаких тебе фур, никаких гонок, скэйтеры не гоняют по улицам, музыка не заставляет стекла дрожать (только вечерами, на пляже, да и то…разве ж это музыка?). Созваниваться с отцом удавалось раз в сутки — по гребанному стационару, со Скоттом — раз в три дня, да и то на несколько минут. Стайлз мог болтать часами, на самом-то деле, тем более в этой дыре, где апогеем веселья можно было считать ловлю чаек или коллекционирование ракушек. Но, если бы он позволил себе эти содержательные и основательные беседы с МакКолом, то тетушку Мо вряд ли обрадовали бы цифры в счете за телефон, который она, наравне со всеми остальными, изучала весьма скрупулезно.
Впрочем, окончательно списывать тетушку Стайлз предусмотрительно не собирался — на самом деле, она только с первого взгляда казалась несколько жадной и придирчивой, со второго же — простая себе, среднестатистическая женщина, трудящаяся экономкой в более обеспеченных домах и от того знающая цену деньгам. Но это вовсе не означало, что ей чужды такие понятия как «повеселиться» и «погулять на славу». Пусть не так часто, как позволяли себе другие, но все же. Стайлз дважды ходил с ней на открытую пляжную дискотеку, где с некоторой толикой зависти наблюдал, как беспечно и невозмутимо она отрывается. «О, да, ладно, Мич! Я имею право, если им охота осуждать — они тоже имеют право» — роняла Мо в ответ на его вопросительный взгляд, мягко бодала его в предплечье сжатой ладонью, а он смотрел на ее раскрасневшиеся щеки, растрепанную прическу, соскользнувшую с плеча вязанную кашемировую шаль и думал о том, что такая женщина не заслуживает седеть в одиночестве в этом всеми забытом городке.
Коннор, старший кузен Стилински и сын тетушки Мо, не менее строптивый и амбициозный чем его мать, свалил в Нью-Йорк — и хватило же духу! — покорять новые горизонты, еще четыре года назад. Сразу через год после этого, он сообщил, что поступил на юрфак и…и больше не появлялся. Мо звонила ему несколько раз, но сын все время то сбивал, то сообщал, что он занят и «перезвонит позже», так что она перестала звонить.
А он и не думал перезванивать.
Визит Мича — именно так, а не какой-то там дурацкий «Стайлз» — ее только обрадовал и в какой-то момент (где-то между «Мич, завтрак остывает, вылезай из кровати, сейчас же» и « не мешало бы постричь газон, займешься, золотце?») Стайлзу показалось, что ей этого не хватало: кого-то с кем можно сходить на пляж, выпить пивка с сырными шариками в пятницу вечером за просмотром Фрая, обсудить очередную выхватку Лори, поругаться, в конце-концов. Ей так чертовски не хватало сына, что Стилински иногда становилось стыдно и неловко — просто так, как будто он не заслужил этого.
Тетушка Мо категорически отказалась одалживать ему деньги на новое зарядное и с неописуемо-удовлетворенным видом сообщила, что интернета у нее нет, тут же аргументировав это до безобразия рационально и правильно:
— Ты приехал сюда зачем? Отдохнуть, сменить обстановку, выпустить напряжение, так?.. Ну и чем тебе в этом поможет интернет или товарищи из Бикон Хилз, будь он неладен, никогда не любила этот город…так чем?
— Ну… — Стайлз, который потерял дар речи и, на какое-то мгновение способность дышать еще на « радостном» известии об отсутствии инета, тщетно попытался подыскать возражения, а затем вдруг осознал, что не может. Правда, не может.У отца никогда не получалось заткнуть его или хотя бы сравняться в словесном искусстве, но тетушка Мо проворачивала это практически не прилагая усилий.
— Вот именно. Если бы это могло тебе помочь, то зачем было трястись в самолете с кучей тюков на спине — образно говоря — и лететь сюда?
Вообще-то, он и правда спонтанно решил приехать сюда. Просто проснулся утром, проверил почту в сети — сплошной спам, проверил почтовый ящик на улице — рекламные листовки, флайеры, еженедельная газета, бесплатный христианский вестник, затем включил чайник, выглянул в окно — сплошная занавесь из тумана и голых, по зимнему пустых веток на деревьях. А потом обнаружил себя одновременно заказывающим билеты онлайн, объясняющим отцу по телефону, какого черта, и так непременно срочно ему понадобилось во Пенсаколе (штат Флорида) и выворачивающим шкаф в поисках давно не эксплуатированного чемодана.
Просто потому что в груди словно бы распылили азот, сковали им все ребра, все органы, все ткани — одно неосторожное движение и все разлетится к чертям на самые мелкие осколки.
Просто потому что ему там, во Флориде, тепло, а здесь минус восемь по Цельсию.
***
История с шэвроле началась еще позавчера к вечеру, когда тетушка Мо, вернувшись домой чуть позже восьми, предложила Стилински сандвичи на вынос вместо ужина и Стайлз, вдоволь набродившийся днем по пустырю за пляжем, немедленно согласился на посиделки в открытой веранде на заднем дворе. Дневной жар постепенно шел на спад в сумерках и, если сидеть долго на одном месте, то вполне можно замерзнуть. Ну, или, по крайней мере обеднеть на добрую толику крови — мошкара, беспрестанно вьющаяся в воздухе, безжалостно вгрызалась в чистые, благоухающую свежестью, обнаженные участи кожи. Стайлз выволок из дома несколько старых, выцветших пледов и устлал ими сидушки поскрипывающих кресел-качалок, которые тетушка Мо сама лично притащила из антикварной распродажи в центральном парке перед самым отъездом Коннора, а Мо, в это время разливала лимонад по стаканам и мелкие осколки льда едва слышно звякали о их стенки. Они говорили о Бикон Хилз, затем молчали, хоть Стайлз и пытался что-то сказать с набитым ртом, но получалось совсем нескладно, и тетя Мо лишь коротко хохотнула, вспомнив о том, что он всегда был таким: торопливым, быстрым, опрометчивым, в некоторые моменты. — А помнишь, как Коннор, этот засранец, на спор вынудил меня сожрать банку горчицы? —Точно, ты еще всем сказал, что наконец-то понял всю суть государственного гимна! —Точно-точно! Ты так растрогалась, а папа… — Охренел твой папа, у него лицо была такое, словно он увидел собаку с пятью ногами и головой кролика. — Стайлз прыснул в кулак и едва не подавился куском ветчины в процессе, потому что немедленно представил себе эту картину. Сам же он реакцию окружающих помнил смутно в виду того, что…ну банка горчицы, ептить. — К слову, зачем ты это сделал? — Горчицу ложкой? Ну так Коннор же… — Нет, я спрашиваю, как ему удалось заставить тебя сделать это и не наябедничать? — А, это, — Стайлз, чуть качнув головой — «ну надо же, какой болван» — потянулся за своим стаканом, приятно холодящим вспотевшую ладонь, — Ну условие вступления в братство таким было. Уговор дорожи денег, он же тогда дружил с… Грэмсами и Морено, помнишь? — А, эти сорвиголовы? Конечно, помню. Ох и пережила я тогда… — Ну вот, они ж крутые были и тут Коннор подходит ко мне и говорит, мол я могу тусоваться с ними, НО!.. Тетя Молли тихонько засмеялась, на короткое мгновение наклонившись вперед, чтоб поджать под себя ногу в коротких капри и Стайлз без труда заметил ссадины на ее обнаженных коленках и выступившие вены на босой стопе. Сверчки в траве уютным стрекотанием умело вплетались в отдаленный шум моря — не то, чтобы далеко, но достаточно, чтобы когда доходишь до пляжа, ноги уже гудели от жара и усталости. Достаточно далеко, чтобы каждый раз, погружаясь в чуть мутную у берега воду, переживать одно из самых прекрасных ощущений в мире — ощущение облегчения и беззаботности. — Да, он всегда такой был… Мог снег зимой продать, да еще и по такой цене, будто впаривает эксклюзив. — Точно, вот с кем никогда не было скучно, хотя…иногда я его ненавидел… прости, Мо, но это так, — пожал плечами Стайлз, чуть посмеиваясь, а затем оценивающе окинул взглядом тетю, прежде чем нерешительно спросить: — Он так и не звонил? Молли, отрицательно качнув головой, досадливо поджала губы, старательно удерживая усмешку на губах, опустила взгляд в полупустой стакан, который сжала до побелевших ногтей — Стайлз в какой-то момент даже испугался, что он лопнет просто в ее ладони. — Занят, — как-то обреченно выдавила она, а затем вызывающе-насмешливо глянула в лицо Стилински и снова откинулась на спинку кресла, вынудив его противно заскрипеть от покачивания, — Видела его как-то по телику. Случайно. Убирала у Мейсонов, а их старик все время смотрит новости. Весь день, представляешь? — Я бы свихнулся. — слова вышли скомканные и шершавые, с привкусом горечи, и он сам до конца не понимал, что имеет ввиду сейчас: что свихнулся бы на месте Мейсона или на месте тетушки Мо. — Ага. А он ничего, смотрит. Некоторые выпуски записывает и пересматривает дважды: «Ах, Молли, представляешь, они опять повысили курс доллара!» Нет, мистер Мейсон, вы забыли выключить DVD. Стайлз прыснул, поражаясь талантам тети к пародированию, а затем, подтянув на плечи чуть дырявый по краям плед, глянул на горизонт — там, вдалеке на какое-то мгновение прогремел пустым кузовом пикап, нарушая привычное звуковое сочетание на фоне. Он торопливо скинул кеды и осторожно опустил босые ноги аккурат на теплый деревянный пол — осторожно, потому что занозы, не смотря на стоптанность, еще никто не отменял. На то она и деревянная поверхность. — А тут смотрю — мой Коннор. В дорогом костюме, надменный взгляд. С какой-то женщиной… Киттинг, вроде бы, или как-то так. Известный адвокат. Пресса ее называет адвокатом дьявола, потому что она всегда выигрывает дела, даже если…ну ее клиент откровенно виновен. Было какое-то громкое дело, кажется, пропал муж этой Киттинг и журналисты жаждали знать… Коннор был там. Видел бы ты, в какую тачку он сел… Конечно, я вряд ли купила бы ему такую к 21-му дню рождения, — досадливо выдохнула Молли, затем снова подняла взгляд на Стайлза и, положив стакан на стол, беспечно потянулась за сырным шариком из упаковки, отчаянно делая вид, что ее это совершенно не задевало, — А, ничего. Главное, что он в порядке и, судя по всему, получил, что хотел. — Ага… Все равно, жаль, что его здесь нет, — лениво, чуть насмешливо протянул Стайлз, — Сейчас я уже не двенадцатилетний тощий слизняк. Я бы надрал ему зад. Прям на этом бы газоне надрал. — брови Молли насмешливо поползли вверх и Стилински мгновенно сдался, — Ну, по крайней мере, я бы очень старался. — То-то же! — Молли победно вскинула в его сторону указательный палец, и снова чуть качнулась в кресле. Разговор снова затих, равно как и сверчки. А вот чайки не затыкались ни на миг — не смотря на расстояние, отголоски их криков смешивались с шумом прибоя и ложились на виски приятной прохладой вместе с ветром, задевая амулет из ракушек, сделанный в ручную и подвешенный на балку возле выхода, тот мягко покачивался, все время сбиваясь, врезаясь в основную опору, перекручиваясь на толстой нитке и снова врезаясь в деревянную поверхность. Стайлз перевел взгляд с ребристой потускневшей от времени ракушки на живую изгородь, местами подсохшую от дневной жары. Мошкара продолжала виться над старым фонарем, предположительно освещавшем путь еще солдатам Гражданской, Стайлз прищурил глаза, тщетно пытаясь разглядеть сквозь мутное стекло лампочку, а затем, глубоко вдохнул соленый воздух. В воспоминаниях, будто лисий хвостик, мелькнул подол легкого платья, кремового цвета в изумительных коричневатых цветах, обнаженные пяточки, соблазнительные бедра, настолько белые, словно бы никогда не бывавшие на солнце. Стайлз почти видел, как ветер путается в ее волосах, как она, прищурив взгляд и приставив ко лбу ладошку козырьком, смотрит в морскую даль. В какой-то момент, это видение стало таким близким, что эфемерные крики чаек стали еще громче в ушах. — Я когда-то читал, что чайки — это русалки, которых проклял их отец, Посейдон, — вдруг нерешительно произнес Стилински, будто бы размышляя вслух, и тетя Молли чуть повернула голову в его сторону, — И вот они летают…ждут, когда он их простит. Заберет домой. Когда они смогут его обнять и снова окунуться в бездонные глубине, не рискуя умереть. — Ты неисправимый романтик, Мич, — хихикнула тетушка, выждав еще некоторое время после того, как он замолчал, на случай если это молчание — всего лишь драматическая пауза перед продолжением, — Ты в это веришь? Русалок не бывает. — Бывают, — разомлело усмехнулся Стимлински, съезжая задницей вниз по сидению, чтобы откинуть голову на спинку, — Я знаю одну. Она удивительная, весь мир светится, когда она смеется. У нее медово-клубничные волосы, яблочно-зеленые глаза и… — И это твоя подружка? — …И она меня не знает. Стайлз качнулся в кресле, чувствуя себя совершенно раздавленным, старым, толстым и неповоротливым, чуть сильнее сжал в руке уже согревшийся стакан с напитком и решительно сделал глоток лимонад — при чем с таким видом, как будто пил, по меньшей мере, пиво. В голове приятно шебуршала вата — по крайней мере, так казалось, потому что здравых мыслей или хоть каких-либо последовательных, логичных, в ней не было — просто наслоившиеся, абсолютно несвязанные между собой картинки. Просто неожиданно, думать и делать выводы стало так тяжело и мерзко — хотелось лежать так вечно, даже если бы на Землю направлялся гигантский метеорит или внезапно возник бы тренер над его головой с воплями в стиле «ШЕВЕЛИСЬ!». Он чувствовал себя абсолютно неподъемным, вдавленным в это кресло, так приятно имитирующем морские волны. А еще он хотел бы увидеть сейчас ее, Лидию_Амбициозную_Стерву_Мартин — наверняка, ей бы понравилось это, наверняка венок в ее волосах был бы гораздо прекрасней, чем корона на Выпускном балу. Но даже будь он сто раз умником и двести богачом — она бы не посмотрела на него. Стайлз чувствовал себя таким уставшим, разбитым параличом, не способным и пальцем пошевелить, он тщетно смаргивал дневную усталость, кутая обнаженные локти в края вытертого пледа, и даже представлять не хотел, как одолеть двенадцать ступенек в собственную спальню. Ветер мягко прикасался к все еще влажным от пота волосам у висков и Стайлз ловил себя на мысли, что готов стать язычником и умолять этот ветер прикасаться еще и еще, потому что от этого становилось чуть легче смотреть, чуть легче дышать. Ноющая боль в голове, проснувшаяся от невыносимой духоты, постепенно уходила под размеренный скрип кресла-качалки. Стайлз лениво толкался носком босой ноги в пол, чтобы покачивание не прекращалось. Пахло цитрусами — еще бы, они здесь в каждом саду — мятой и немного крупнолистовым чаем. Тетушка Мо молча наблюдала за ним какое-то время — сверчки снова взялись за старое — а затем наклонилась, перегибаясь над столом и выхватила из его рук недопитый стакан с лимонадом, чтобы положить на стол. Мичу скучно — для ребенка, не способного долго заниматься одним и тем же, склонного к приключениям и открытого для всего нового, Пенсакола быстро превратилась из райского уголка Флориды в жаркую Преисподню. Да, безусловно — он приехал сюда отдыхать и папа Джон страшно просил не позволить ему вляпаться. Но что толку, если вместо восстановления сил, он просто чахнет, впадает в тоску, в дурную ностальгию, разъедающую язвами все остатки энергии. Молли смотрела на откинувшегося в кресле, худощавого мальчишку и видела Клоди, покойную сестрицу, вымотанную всеми этими капельницами, томмографиями и рентгенами. Это воспоминание словно чертов магнит притянуло липкий страх и тошноту, вынуждая Мо залпом выпить лимонад из своего стакана, напрочь забывая, что это не виски и даже не вино. — Если хочешь, можешь покататься по окрестностям. — произнесла она после некоторых раздумий. — В Новом Орлеане сейчас фестиваль, там должно быть интересно. Побрякушки всякие, сувениры, эзотерика… Атмосферный город, приезжим такое нравится. — Да, спасибо. Но нет, спасибо, — фыркнул Стайлз, и неловко повернул голову в ее сторону, так и не отрывая затылка от спинки.— Еще одну поездку в купе я не выдержу. Ты в курсе, что у меня порой просыпается…клаустрофобия? Сто двадцать восемь минут в обществе кучи незнакомцев и…нет, я этого не перенесу. — Можешь взять дедулину тарандайку. Это, конечно же, не феррари, но если заведешь, то…она вся твоя. — с готовностью предложила тетушка Мо, потому что она, как никто другой знала Мича. Копия Клоди в его возрасте. Стайлз, разумеется, ее завел. Причем, скорее, чисто на упрямстве, нежели из необходимости. С попытки восьмой, конечно же, после разодранных местами ладоней и несметного количества угробленных нервных клеток. Лучше бы ей не заводиться, будь она не ладна.***
Новый Орлеан встречает его уже после десяти вечера, впрочем повсюду сверкают лампочки, официантки бегают с подносами на уличных площадках перед кафешками, туристы заливисто хохочут, сбиваясь в кучки перед открытыми (все еще) ларьками с сувенирами, большая часть витрин подмигивает неоновыми названиями, а остальная часть — зазывными надписями. Мотели — через один, с разными заковыристыми вывесками, бары — то вниз, то вверх, бьют по ушам африканскими барабанами и мелодичной скрипкой. Стайлз не закрывает окно, хоть на улице и без того довольно прохладно, настолько, что даже приходится застегнуть ветровку. Но тетя Мо была права: даже в тусклом ночном освещении, этот город оставался атмосферным. Стайлз смотрит во все глаза, медленно катит по центральной улице, то и дело уговаривая себя не поддаваться соблазну и не свернуть в какой-нибудь мало освещенный поворот. Самым правильным было бы оставить тачку где-то возле задроченного паба на стоянке, притворившись их посетителем, а самому — пойти пешком, чтоб уж точно ничего не упустить. Он почти ведется на эту мысль, но затем ему на глаза попадаются стая местных, разношерстых подростков, ненамного старше его самого: они смотрят настороженно, агрессивно, оборачиваются вслед его грязно-горчичной тарандайке, когда он медленно проезжает мимо и Стайлз мгновенно отказывается от идеи оставить тачку — не то, чтобы такие тачки предполагали собой очередь из угонщиков, но раздеть — за редкие, раритетные детали — вероятность слишком высока. Стилински рассматривает помутневшие лампочки, складывающиеся в надпись «Кафе», думает, что вряд ли он зашел бы сюда выпить кофе без биты под рукой, а затем… Затем как-то так получается, что он оказывается на почти безлюдной улице — закоулке — и там у его желтоватой корявой тачки, вдруг, лопает терпение. — Ну, давай, родненькая, давайдавайдавай…— бубнит он себе под нос, тщетно продолжая попытки завести ее снова: шэвроле несколько раз послушно чихает и глохнет окончательно, так что даже несколько нервных поворотов ключа в зажигании вызывают лишь едва слышное фырчание, которое на долю секунды кажется Стайлзу сиплыми хихиканием. Он раздосадовано бьет ладонями по рулю и машина возмущенно крякает случайно задетым клаксоном — не так, чтобы в полную мощность, но и без того слишком громко, вынуждая Стилински встревоженно окинуть взглядом улицу. — Черт. Разумеется, везде пусто и, разумеется, ближайший фонарь неуверенно мигает где-то в километрах двух впереди. Стайлз снова выдыхает, тщательно стараясь уговорить себя не паниковать: всего лишь заглохла столетняя тачка, всего лишь никакого мобильного телефона — подумаешь, раньше вон вообще письмами общались и ничего — всего лишь Новый Орлеан с уровнем преступности в 67 процентов. Внезапно эта цифра кажется такой страшной, как будто переваливает за сто процентов, Стайлз думает о том, что 68, на целых 18 больше терпимого, и на целых 67 — безопасного уровня преступности в городе. Он еще несколько раз барабанит пальцами по мягкой коричневой обивке руля, нервно облизывает губы, закусив верхнюю, и решается выйти наружу: должен же здесь быть неподалеку хоть какой-нибудь магазинчик, заправка, мотель, верно? Мотель, которые здесь, в портовом городке, на каждом углу. Просто нужно его найти, поговорить с консьержем, объяснить ситуацию и вежливо попросить позвонить, затем набрать номер тетушки Мо и… А какой номер у тетушки Мо? Стайлз растерянно осматривается, поворачиваясь всем телом, но вокруг, как назло, ни одной мало-мальски полезной информации, только пожарная лестница в трех шагах от водительской дверцы, ведущая прямо на крышу. Стилински тщательно присматривается в здания, заглядывает в окна, в надежде что хоть где-то да мелькнет свет, но судя по всему его угораздило застрять аккурат в промышленном районе и, судя по форме здания, это какой-то склад, а судя по темным и местами разбитым окнам, еще и заброшенный склад. Соответственно, никакой будки для охраны или ночного сторожа. — Разумеется, как же иначе, — ядовито фыркает Стайлз сам себе под нос, — Лучшего места и не придумаешь. Так держать. Он отступает спиной назад, в последний раз окидывая здание взглядом так внимательно, что даже приоткрывает рот, чиркает пальцами капот машины и затем, вдруг, оступается, едва не свалившись — тротуар заканчивается и ухабистый, не равномерный асфальт возле дыры стока под ним вынуждает его в очередной раз запутаться в собственных ногах. Стайлз торопливо хватается за капот сбитыми накануне пальцами, шипит от боли, выпускает из рук опору и все-таки прикасается ладонью к влажному асфальту у собственных ног, чтобы не шмякнуться туда задницей. Ладонь мгновенно становится мокрой, равно как и тряпичные кеды — до противного мокрыми, словно бы их запихнули в прорубь — а нос дразнит мерзкий запах сточных вод. Он медленно поднимается на ноги, отступает еще дальше на более ровный участок проезжей части, стряхивает с руки прилипший мусор, среди которого мелкие огрубевшие осколки от бутылок — самое безобидное и приятное и косится на то место, где он едва ли не растянулся всей тушкой: там, в далеком отблеске фонаря и ясного лунного света, тихонько журчит вода аккурат из-под приоткрытого люка чуть выше и прямо в разъем для сточных вод под бордюром. — Да ладно?..— он раздраженно возводит взгляд к небу и нелепо взмахивает руками, — Засорившаяся канализация. Серьезно? Небо, предсказуемо, молчит в ответ, и Стайлз, не дождавшись, хоть какого-нибудь оправдательного знака, накрепко зажмуривается, неверяще, раздосадовано качает головой, затем разворачивается спиной к машине и складу, по ходу дела снова озираясь, и — о, чудо. Прямо напротив него, по ту сторону дороги между глухой стеной и закрытым на засов магазином с чебуреками (судя по стойкому запаху пережаренного тысячу раз подсолнечного масла) зазывно сверкала тусклым неоном вывеска.«Экстрасенс»
Не то, чтобы Стайлз верил во всю эту поебень, но витрина притягивала своим уютным, лиловым цветом. Он нерешительно окидывает взглядом пустую улицу, поджимает губы и внимательней вглядывается в витрину, едва ли прикрытую велюровыми портьерами на манер занавеса: там, прямо по центру расположился огромный хрустальный шар, наполненный дымом. В какой-то момент Стилински ловит себя на том, что делает несколько шагов поближе, завороженный этим зрелищем: дым внутри шара, кажется, приобретает разные формы, иногда превращаясь в некие отчетливые, вполне поддающиеся идентификации силуэты, вспышками молнии в этом сером дыму мигает электричество лампочки и Стайлз недоверчиво фыркает — ну надо же, а ведь почти купился. Он поднимает взгляд поверх гипнотизирующего шара, и пытается разглядеть что-то еще, но помимо побрякушек, каких-то несуразно огромных павлиньих перьев в декоративной вазе, разглядеть ничего не может. Там, в глубине темно — настолько темно, что, кажется, вся чернота мира разом свернулась там клубочком, чтобы отдохнуть и плотно заполнила все помещение собственным дыханием. Стайлз щурит глаза, когда замечает какое-то мерцание — скорее даже тень мерцания там, в глубине за тяжелыми портьерами. Он нерешительно смотрит на фонарь в конце улицы и снова на витрину. В конце-концов, с женщинами всегда проще, даже когда они корчат из себя всезнающих ведьм. В смысле, у них это встроено — сочувствовать, жалеть и помогать несчастным неудачникам, а то, что Стайлз один из самых ярких представителей оных на данный момент, сомневаться как-то не приходилось. Значит, если здесь открыто, то нужно всего лишь спросить — Стилински невольно задумывается о том, сколько шансов можно положить на то, что экстрасенс принимает после полуночи в Новом Орлеане, но, оглянувшись на свое нынешнее везение, рискует предположить, что шансы ооочень низкие, даже если обычно конкретно этот экстрасенс принимает хоть до утра.Он думает, что даже если добрая шарлатанка позволит ему воспользоваться ее телефоном, то это все равно его не спасет, потому что он совершенно точно не знает на память номер тетушки Мо. Разве что отцу позвонить. Он удрученно озирается на собственную тачку и поеживается от перспективы ночевки в ней именно этой ночью. Сыро, в кедах до омерзения мокро, холодно и липко — и ему даже думать не хочется, почему там липко. Стайлз нерешительно барабанит пальцами по собственному бедру, разглядывает с безопасного расстояния едва различимые очертания двери и пытается найти взглядом табличку «Открыто». Таблички нет, равно как и каких-либо других надписей и единственный способ проверить — это подойти ближе и подергать ручку двери. Стайлз почти решается на это, когда дверь с мелодичным звоном приоткрывается изнутри. Оттуда никто не выходит и Стилински приходится сделать еще один микрошажочек, чтоб различить тень, застывшую в дверном проеме. Он думает, что стоит заговорить, что нужно объяснить ей, что он не ворюга, что он просто попал в переделку и не собирается причинять ей вреда, но силуэт в дверном проеме молчит и, присмотревшись получше, Стайлз различает тень руки с крупными часами на запястье, затем покатое крепкое плечо и явно мужские черты лица — очевидно вышедший в черном пуловере и брюках, поскольку так успешно сливается с темнотой, что если бы не светлая кожа лица и руки, то и не понять бы, что там кто-то есть. Мужчина смотрит на него, практически не шевелясь, его ладонь сжимается в кулак и снова расслабляется — Стайлз смотрит на эту ладонь и думает, что скорее всего это какой-нибудь телохранитель или так, просто, охрана, потому что это кажется логичным: женщине одной в таком городе, да еще и шарлатанке (в этом Стайлз почему-то не сомневался) разводить туристов и местных не безопасно, так что… Да, разумеется, это охрана. Стилински отчаянно выдыхает — потому что куда уже хуже — и уверенно доходит до середины дороги: — Извините, я…— мужчина ловко исчезает в темноте помещения словно бы его и не было, дверь как будто сама по себе прикрывается, но Стайлз слышит эту отдаленную трель колокольчика на входной двери — наверняка это должен быть он — и сердито сжимает челюсти, цедит сам себе под но, уже гораздо решительней направляясь к двери, — Ну уж нет, мужик. Так не будет. Я не отьебусь. Он замирает возле двери секунд на тридцать, как-то испуганно дернувшись на посторонний звук слева, но обернувшись, замечает что это всего лишь ветер гоняет пустую банку из-под колы вперемешку с полиэтиленовыми и бумажными пакетами. Всего-лишь ветер. Холодный, северный, безжалостно щиплющий кожу и сковывающий, и без того успевшие посинеть от холода, пальцы. Он как-то испуганно, слишком резко хватается за круглую ручку двери, поворачивает ее и тянет на себя, почти врываясь внутрь. Дверь за ним закрывается медленно, без скрипа, а над головой несется мелодичная трель, разделяется на сотни нот и, кажется, укрывает весь потолок. Стайлз поднимает вверх вверх, словно бы боится, что оттуда на него упадет балка. Но нет, на самом деле балками там и не пахнет — только хрустальные бусы, покачивающиеся на нитках. Они полностью скрывают потолок так, что даже и не различить, насколько он высок, эти бусы словно ворс на ковре, свисают вниз и стоит только легкому движению воздуха коснуться их, как тут они тут же начинают колыхаться, задевая в движении друг друга и таким образом словно передавая мелодию, дополняя друг другом. Этот звон несся по всему помещению, куда-то в глубь, но тусклое освещение не позволяло увидеть, что там и где заканчивается это волшебство. Стайлз косит взглядом в сторону и замечает-таки то, что его так взволновало еще с улицы — то тут, то там мигали электрические свечи, искрились, симулируя естественное пламя. В помещении было тепло — разумеется, тепло — Стилински поеживается от внезапно контраста и старается всмотреться получше в окружающие его силуэты, потому что…ну должен же быть этот мужик где-то здесь, должен же он был услышать его. — Эй, есть кто? — неуверенно произносит Стайлз севшим от волнения голосом и ступает глубже, практически через пару шагов наталкиваясь на какой-то тренькнувший ящик. — Черт подери… Эй, кто-нибудь? Он вытягивает руки вперед, чтобы ненароком не натолкнуться на что-нибудь, чувствует под пальцами мягкую ткань, затем рельефную поверхность шкатулки, потом столик — мраморный, холодный, он тут же одергивает пальцы — и наконец начинает что-то различать. — Закрыто. Голос раздается от входной двери, сиплый, уверенный, и Стайлз дергается от неожиданности, почти отпрыгивает в сторону, резко оборачиваясь. Его нога невольно соскальзывает в сторону, тянет за собой все тело и бедро упирается в комод — вероятно, это комод — а затем чаша, пристроившаяся на нем, с ошеломляюще-громким звоном превращается в груду осколков. — Я…О, черт, простите, я все уберу, я… — Стайлз вскидывает руки вперед, словно бы незнакомец собирается его избить, поспешно приседает на корточки, неловко хватается за дурацкие осколки, пытаясь собрать их голыми руками, и шипит от внезапной боли, когда один из них впивается в руку. Жар стыда немедленно расползается по его лицу и уши горят огнем, но вряд ли незнакомец может это это заметить в таком тусклом освещении. Как он там оказался? Там же… Стайлз почти уверен, что не упустил бы при входе такую груду мышц, которую теперь, на фоне улицы за прозрачным стеклом двери было видно очень даже хорошо. Он лихорадочно пытается сложить воедино все пазлы этой головоломки и одновременно взять себя в руки, но до конца успокоить рвущуюся из груди аритмию, предсказуемо, не выходит, так что он выравнивается, снова поднимается во весь рост с корточек, оставив в покое осколки, но заткнуться не может никак: — Хотя, если вы экстрасенс, то должны были предвидеть, что я…что это упадет и нельзя же так вот сразу из-за спины, вы тоже должны были… — Я не принимаю. — насмешливо повторяет мужчина и Стилински кажется, что он как-то странно дергает головой, разминая шею, прежде чем мягко и почти неслышно сделать шаг ему навстречу. —Уходи. В голову приходит мысль, что никакой дамочки-экстрасенса, а, соответственно, давления на жалость, не предвидеться и значит у него почти нет шансов выбраться из этого всего, не подхватив как минимум простуду. Он едва сдерживается, чтоб рефлекторно не отступить назад, потому что незнакомец двигается удивительно бесшумно и быстро: вот он возле двери, а вот прямо перед Стилински — и глаза у него неестественно яркие. В помещении пахнет благовониями и, кажется, эфирным маслом сосны. Стайлз растеряно моргает, вжимается задницей в комод чуть сильнее — отступать некуда, только вперед — и скомкано пытается объяснить, надеясь на то, что этот взрослый мужик войдет в его положение и, хотя бы, скажет, куда идти дальше. — Я…машина заглохла здесь, не знаю, не смог завести, а зарядка осталась в Бикон Хилз, и я не купил новую, так что сотовый сдох еще неделю назад и я просто не взял его с собой, я здесь впервые и эта тачка, она просто бамц и все, и никак, я не шарю в этом настолько хорошо как мой дед, так что, все что мог сделал еще вчера, так что сейчас, я бы хотел попросить, если Вас не затруднит, я… — Я сказал, уходи, — настойчиво произносит мужчина и Стайлз захлебывается в собственном вдохе, потому что мужчина похож на большую кошку, буквально: в его голосе, совершенно насмешливом, слышно урчание, а с котами никогда нельзя быть уверенным: то ли он играет, то ли усыпляет бдительность. Незнакомец внезапно оказывается почти впритык и Стайлз отчаянно выравнивается, чтоб хоть как-то отпрянуть. Синие, невыносимо синие, почти неестественные глаза незнакомца вглядываются с неким любопытством и опасным прищуром — сначала в лицо, затем вниз, на разодранную ладонь, и снова в лицо. Стилински нервно шевелит губами, коротко облизывает их и молчит несколько секунд, потому что становится тепло — жарко, просто невыносимо жарко, как будто этот мужик — камин, как будто он сплошное пламя, разгуливающее на свободе. Становится душно и мелкие бусинки пота мгновенно появляются над верхней губой. Стайлзу почему-то хочется положить ладонь на мерно вздымающуюся грудь напротив — просто так, чтобы убедиться, что этот мужик действительно горит, или чтобы согреть озябшие пальцы, но все, что он делает — осторожно отступает боком, обходит незнакомца под его пристальным взглядом и неуклюже делает шаг по направлению к выходу: — Я…простите за беспокойство. Мужчина смотрит на него еще несколько секунд, затем фыркает, совсем по кошачьи, ловко огибает Стилински и неторопливо направляется прочь, куда-то в глубь. Стилински смотрит на его мощную спину, затем на дверь, за которой все так же безнадежно заглохшая стоит жалкая пародия на машину. Он вспоминает о том, как хреново работает в ней все, начиная от радио и заканчивая печкой, думает, о том, как противно хлюпает в промокших кедах холодная вода издавая крякающие звуки при каждом шаге…и вдруг понимает — как великую, прописную истину осознает — что совершенно не хочет возвращаться к этой тарандайке снова. Просто до отчаяния не хочет выходить отсюда. До слез, до болезненной аскомы под ложечкой, не хочет возвращаться на улицу с ее прохладным весенним воздухом. — Мне некуда идти, сэр! — отчаявшись, бросает он незнакомцу вслед. — Вы…у Вас написано, на витрине, что Вы экстрасенс, а я в затруднительном положении, мне нужен Ваш совет! Нужна помощь! Я знаю, что Вы не работаете, но если вся проблема в деньгах, то я заплачу, вот, у меня есть… — он лихорадочно вытягивает помятые купюры из карманов, не особо соображая сколько их там, и едва не роняет завалявшиеся там центы, но вовремя ловит их, протягивает мужчине, но тот лишь щурит взгляд, усмехается уголками губ и от этого мурашки по коже. — Вот. Надеюсь этого хватит, чтобы вы приняли меня, пожалуйста. Хотя бы на пару минут! Незнакомец, оборачивается и снова подступает к нему — лениво, будто бы сомневается стоит ли — по пути прикасается рукой к павлиньим перьям, мягко пропускает их между подушечек пальцев, затем останавливается и, чуть склонив голову, испытующе смотрит на Стайлза, но деньги брать не спешит. Просто молча смотрит. Под этим взглядом становится так неуютно, липко и мерзко, как будто сам он неумелый актер, вышедший на большую сцену и совершенно бездарно сыгравший великую роль. Стайлз еще раз мимолетом косится на улицу и, лишний раз удостоверившись, что досадное недоразумение на колесах остается все такой же неприглядной перспективой для ночевки, поворачивается к двери спиной, кладет деньги на ближайший столик и чуть кривится, словно бы раскаиваясь за недавних спектакль: — Давайте на чистоту, я не верю во все это шаманство, окей? Мне просто надо позвонить. Я правда влип и там, знаете ли, совсем не май, а в этой колымаге не то что печка, в ней даже сидение проваливается в пол. Там правда невозможно оставаться. И я правда без телефона. Наверное, единственный в этом городе… — выдыхает он, затем поспешно исправляется, чуть пожимая плечами. — Если не считать бомжей, конечно…— мужик фыркает и делает еще два шага навстречу, будто бы случайно. — Мне…неужели, Вы оставите меня замерзать под Вашей витриной, сэр? — уже не так уверенно произносит Стайлз в конце, надеясь, что, возможно, хотя бы немного сможет надавить на жалость. Мужчина хмыкает, отводит, наконец, свои невыносимо яркие глаза — или они уже не настолько яркие? — и снова подходит ближе, настолько ближе, что может легко протянуть ладонь. Он смотрит в лицо Стайлзу, словно нехотя переводит взгляд на деньги, которые тот минутой ранее неаккуратной грудой свалил на столик, затем снова в лицо и намекающе приподнимает брови. До Стайлза доходит не сразу, чего от него хотят: он смотрит в это лицо беспокойным взглядом, сглатывает, торопливо облизывает пересохшие губы и думает, что хотел бы прикоснуться к этой белой улыбчивой маске. Мужчина похож на воплощение дьявола в этом полумрачном освещении и Стайлз мимолетом думает, а не лучше ли замерзнуть насмерть, чем передать ему деньги и услышать совет, но руки сами по себе тянуться к деньгам, чтобы положить их в протянутую ладонь — надо же, он и не заметил, что вчерашняя царапина заново вскрылась, когда он пытался собрать осколки и капли крови осели на купюрах. Впрочем, вряд ли этот странный мужик побрезгует ими — других у Стилински нет. Его холодные, не смотря на духоту в помещении, пальцы соприкасаются с теплыми пальцами мужика всего на мгновение. А затем он вдруг перестает дышать, потому что мелочь сыплется на пол, а воздух, будто бы когтями вырывают из груди, напрямую из легких. Незнакомец хватает его за запястье, царапая острыми ногтями кожу, и тянет на себя изо всех сил — впрочем, Стайлзу от неожиданности надо не так уж и много: он тут же путается в своих ногах, наступает на собственный шнурок и, как миленький, летит навстречу. Мужик, не выпуская его запястье из крепкого захвата, перехватывает его второй рукой за предплечье, чтобы не дать упасть, и на какой-то короткий миг, Стилински кажется, что пальцы у мужика гораздо длинней, чем должны бы быть. Его нога уверенно наступает на запутавшиеся шнурки Стайлза аккурат между его стоп — становится так жарко, будто в аду — и ловко поворачивает его, чтоб поменяться с ним местами, глядит в глаза не отрываясь, будто удав на кролика. Стилински сглатывает, смотрит в окно поверх плеча незнакомца, и снова поднимает взгляд на него, пытаясь понять, что будет дальше, потому что теперь между дверью и Стайлзом стоит помеха ростом под метр восемьдесят, с широкими покатыми плечами и крепкой хваткой. «Может, стоило свалить?» — Что ж, — наконец, произносит мужик, и Стайлз видит, как плавно расходятся его уста с каждым звуком, они наверняка сухие и шершавые, а из-за неравномерного освещения черты его лица кажутся излишне агрессивными, заострившимися, азартными, как у заядлого игрока. — Если тебе некуда идти, значит, ты уже пришел. Незнакомец склоняет голову на бок, и Стайлз напрягает руку, чтобы вырвать ее, но не тут-то было — острые ногти впиваются еще плотней, почти вгрызаются внутрь и Стайлз стонет от мучительной тупой боли, выкручиваясь из рук всем телом. — Я могу рассказать о тебе все. Хочешь? Я знаю, что ты любишь пиццу и сладкий кофе, тебе нравится плавать и совсем не нравится заниматься спортом. Ты умен, но совершенно неуклюж. Ты слушаешь кантри в дороге и рок-н-ролл дома.Тебе не нравится быть собой, но быть кем-то другим тебе не нравится еще больше, ты уязвим, импульсивен и отзывчив. У тебя мало друзей и почти нет семьи, ты один. Я знаю все о тебе, вплоть до того, что ты останавливался на заправке в трех милях от Орлеана, покупал шоколадный батончик и мочился в общем сортире, брезгливо морща свою мордашку. Я знаю все. Стайлз перестает дышать и все вокруг меняется, как будто кто-то наложил эффект 3D. Душно, так душно. Он смотрит на незнакомца, в его восхищенные, колючие глаза и старается дышать глубже, но не выходит: чем глубже вдох — тем меньше воздуха. И тем больше темных пятен смещает взгляд. Боль в запястье похожа на укус змеи: пульсирует, распухает, захватывает почти всю руку и уже не чувствуется, где именно его держит незнакомец. В голове сплошная путаница, как после взрыва водородной бомбы. — Интересно, как я узнал, да? — выдыхает мужчина над ухом (когда он успел оказаться так близко?), и Стайлз не может удержать потяжелевшую голову, бухается лбом на его плечо, стирает пот о его мягкий пуловер, ленивыми движениями качая головой. — Ты ведь такой скептик, Мич. — почти ласково дразнится мужик куда в шею под мочкой уха, его дыхание липкой нефтяной пленкой оседает на коже и от этого страшно. Стайлз цепляется свободной рукой за ткань его пуловера где-то на животе, сжимает ее и изо всех сил отталкивается, чтоб выровняться, чтоб посмотреть ему в лицо, но теперь его глаза снова светятся — по настоящему. Или нет. Вокруг все такое сюрреалистичное. Стайлз опирается задницей на столик, чтобы не упасть от дурацкого головокружения, сглатывает в сухую и отчаянно пытается удержать на место одурманенную голову. — Я узнал это по твоему запаху. Абсолютно все по твоему запаху, дорогуша. — Можно…воды? Кажется, мне…не хорошо. — Так и должно быть. Ты же хотел этого? Хотел, чтобы я тебя принял, Стайлз? — незнакомец снова мягко смеется, перед глазами темная ткань его кофты — она снова закрывает обзор на его лицо, на то, что за его спиной, на все. Сплошная чернота. Мужик ловко подхватывает его на руки, когда он обессилено почти сползает к его ногам, но отчего-то этот факт совершенно не беспокоит. Собственная кофта насквозь промокла от пота, прилипла к телу, и крупные капли стекают по лицу так, будто бы он случайно оказался в сауне, да еще и в одежде. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда, Стайлз. Прохладным ветром по вискам.***
…Он чувствует себе таким старым, уставшим и больным. Чувствует себя совершенно неповоротливым, расплющенным и толстым.Парализованным. Он закрывает глаза. Отталкивается босой ногой от теплого деревянного пола и мерно качается в старой скрипучей плетенной качалке. «Как жаль, что закончился лимонад. Так хочется пить…» «Я не причиню тебе вреда» — прохладный бриз с моря мажет мягким прикосновением вспотевшее лицо. Приятно, это так приятно. «Я тебе верю»
