impertinence

Кренника Таркин всегда на дух не переносил. Еще с первых дней его появления Уилхафф взрастил в себе неприязнь, презрение и отторжение этого наглого, некомпетентного и выводящего всех из себя своим высокомерием выскочки. А факт всех его заслуг, достижений, умений и навыков Таркин умело игнорировал, делая вид, что Орсон - всего лишь вещь. Да, кое в чем полезная и даже местами незаменимая, но надоедливая и вечно лезущая куда не просят. Он ассоциировался у Уилхаффа с предметом интерьера, необходимость в котором давно себя исчерпала, да и вообще он перестал вписываться в общую картину, но предмет этот был достаточно красив и содержал в себе собственную обособленную ценность, так что выкинуть его рука не поднималась. Тем более, что Орсон был действительно хорош собой, и единственная его значимость для Уилхаффа состояла в наблюдении за ним издалека. А если на несколько минут забыть о всех его досаждающих качествах, то можно было вообще любоваться с едва заметным замиранием сердца. Ведь он был так прекрасен с этими светлыми, сияющими глазами цвета волн Скарифа, особенно хорошо сочетавшимися с белизной обрамления плаща, что мерно развевался при каждом движении. Именно этим Таркин и занимался в данный момент - наблюдал. Ведь больше ему нечем было заняться на банкете по случаю празднования десятого Дня Империи. Банкет этот был устроен в одном из самых роскошных залов Корусанта, и ответственным за него стоило отдать должное - они подошли к делу с галактическим размахом и в лучших традициях высшего имперского общества. Не будь Уилхафф настолько уставшим и вымотанным работой, которая даже сейчас занимала девяносто девять процентов его мыслей, он бы как и все наслаждался умело подготовленным празднованием, но он слишком сильно не хотел находиться среди назойливой толпы и мечтал поскорее вернуться к требующим его полного внимания делам, поэтому только выпивал один бокал за другим, где-то на периферии сознания небрежно отмечая, что надо держать себя в руках и руки при себе, и издали наблюдал за Кренником - единственным в этом сборище лицемеров и подхалимов, кто вызывал интерес. Черт бы его побрал. Они и познакомились около десяти лет назад, когда Орсон начал стремительно подниматься вверх по имперской карьерной лестнице. Тогда, после нескольких дней общения Уилхафф едва сдерживал желание выбросить высокомерного, не знающего меры и никого, кроме себя, не уважающего мальчишку в открытый космос. Именно мальчишкой Кренник ему и виделся, будучи неконтролируемо непредсказуемым и ветреным. Но в условиях офицерской конкуренции Орсон очень быстро отточил до совершенства свое умение прогибать систему под себя, стал более осмотрительным и дальновидным. Таркину нехотя пришлось признать, что он куда умнее и изобретательнее, чем большинство окружавших его людей. Орсон и сам это прекрасно понимал и самозабвенно гордился, чем портил все впечатление. Единственное, что привлекало Уилхаффа больше, чем красота - это двоякое ко всему отношение Кренника. В один момент он мог быть предельно вежливым, и вежливость эта порой в открытую граничила с подхалимством, а через минуту уже выходил из себя под натиском необузданной злобы. Таркин все гадал, то ли Орсон просто не способен контролировать себя, то ли во всем этом был скрытый умысел, ясный ему одному. Для Кренника, недавно повышенного в звании, это было первое мероприятие столь высокого уровня, поэтому он метался по залу, стараясь познакомиться с как можно большим количеством высокопоставленных офицеров и чиновников. Таркин его прекрасно понимал - такому целеустремленному, но ущемленному своим происхождением человеку выгодные связи никогда не помешают. А еще он понимал, что Орсону, озабоченному прагматичностью своих действий, на самом деле было очень скучно и досадно от того, что завести по-настоящему стоящий диалог в этой толпе было почти не с кем. Возможно, Уилхафф и сам мог побеседовать о чем-нибудь с Кренником, и скорее всего беседа эта им обоим доставила бы удовольствие, но она также наверняка разрушила бы все представления и стереотипы Таркина, которые он в себе давным-давно (даром что поспешно и необъективно) укрепил и окрестил абсолютно правильными и незыблемыми. А допустить собственную неправоту Уилхаффу не позволяли гордость и уверенность в себе. Да и не было ради кого. Когда уровень содержания алкоголя в крови дошел до опасно высокой отметки, Уилхафф взял с подноса очередной бокал и, обещая себе, что это последний, вышел на балкон, чтобы хоть немного протрезветь. К его облегчению, здесь никого не было, и Таркин позволил себе устало вздохнуть и опереться на каменную балюстраду. По освещенности ночной Корусант не уступал дневному и оставался таким же ярким и четким. Раньше Уилхафф относился к архитектуре планеты неприязненно за ее безвкусное противоречие, но после реализации проектов Кренника в ней появилось некая приятная глазу эстетичность. С верхнего уровня небоскреба, на котором происходила имперская попойка, и на балконе которого стоял Уилхафф, открывался потрясающий вид на некоторые здания, лично сконструированные Орсоном (даже когда Таркин старался избавить от него свое поле зрения, ему приходилось созерцать творения этого подлеца). Они вызывающе выделялись из общего серого строя и оставляли такое же впечатление надменного самодовольства, что и их создатель. Они были величественно прекрасными, но неспособными передать и десятой части красоты Кренника. Который очень вовремя спешно и по ломаной траектории вылетел на балкон, тем самым прерывая интимное уединение Таркина. Орсон нервно вздохнул несколько раз и только потом, оглядевшись, заметил гранд-моффа. Кренник тут же приосанился и вздернул подбородок, хотя сохранять фирменный нагло блистающий образ ему мешала собственная нетрезвость. - Потрясающая работа, - сказал Таркин, обводя рукой город. Ему было плевать, кому и что он говорит, он просто констатировал факт. Орсон, растрепанный и зарумянившийся, неожиданно для самого себя смущенно улыбнулся, заставив Уилхаффа отметить про себя, какая замечательная у него улыбка. Таркин поднял свой бокал и со служебной деловитостью произнес, - С Днем Империи вас. Невозможно было понять, кто был инициатором этого действия, и кто первым его прервал, но после раздавшегося звона хрусталя и за секунду до того, как оба стремительно отвернулись в разные стороны, соприкосновение их пальцев затянулось на неприлично долгое время. Орсон тщетно пытался скрыть свою растерянность, а Уилхафф решал, пустить ли все на самотек или вернуть контроль над ситуацией и над самим собой. В итоге, придя к выводу, что они достаточно пьяны, и что грех не воспользоваться Орсоном сейчас, когда его белоснежная красота достигала апогея, Уилхафф подошел ближе и едва ощутимо провел ладонью по тыльной стороне кисти Кренника, а потом начал медленно сплетать их пальцы, наслаждаясь легкой дрожью и рваным дыханием Орсона. Тот вытерпел до момента, когда Таркин дошел до средних фаланг, а затем виртуозно вырвался, избегнув при этом лишних физических контактов, и вихрем вернулся в зал. Уилхафф лишь горько усмехнулся и спустя пару минут пошел следом. Банкет был в самом разгаре, так что уйти прямо сейчас Таркину не позволяла пунктуальность, хотя ему и было противно до одури. Ответственная сознательность запрещала даже взглянуть в сторону столь изысканного вина, так что Уилхаффу предстояло несколько часов наслаждаться только головной болью и духотой. Это могло быть совсем невыносимо, если бы не Кренник, в лице которого Таркин снова нашел утешающее развлечение - этот несчастный соблазнитель, должно быть совсем загордившись, то и дело бросал на гранд-моффа затяжные многозначительные взгляды, а потом, стоило Уилхаффу посмотреть в ответ, резко отворачивался, якобы смущаясь. Честно сказать, действовала эта техника отменно, лучше любого алкоголя застилая разум терпким, приторно-сладким туманом. Поэтому, когда празднование наконец начало подходить к концу, как только Кренник покинул зал, Таркин бросился следом, уже в коридоре ускоряя шаг, и в самый последний момент успел проскочить в закрывающиеся двери лифта, в котором, слава Силе, никого, кроме них двоих, не было. Орсон хотел было что-то сказать, самодовольно усмехаясь, но едва он открыл рот, Таркин положил ладонь ему на горло и впился жадным поцелуем в тонкие, теплые, сладкие от вина губы. Ухмылка Кренника стала только шире, заставляя Уилхаффа впечатать его в дюрасталевую стену, тем самым вызывая удивленный и недовольный стон. Возмущение Орсона было недолгим, и через пару секунд он уже одной рукой зарывался в когда-то уложенные шелковые волосы губернатора, а другой сжимал его плечо. Сам Таркин, на которого чужая горячая кожа подействовала как сильнейший в галактике синтетический наркотик, не мог решить, что приоритетнее - жадно целовать Орсона до нехватки кислорода, переплетая свой язык с чужим, обжигающим и столь умелым; или кусать бледную, неестественно прохладную шею, при прикосновениях к которой Кренник беззащитно запрокидывал голову и бормотал невнятные ругательства. Но когда животное желание обладать другим человеком заглушило все остальное в Таркине, ему стало неважно - что и с какими результатами, он лишь стремился присвоить себе как можно больше территории. Прокладывая ярко-красную дорожку укусов от нижней губы до кадыка, Уилхафф с силой дернул одновременно за воротник и застежку белого кителя, тем самым разрывая его в обоих местах, а затем принялся исследовать открывшиеся участки тела, очерчивая языком ключицы и царапая ногтями по животу и выступающим ребрам. Орсон протестующе замычал, на что Уилхафф коленом раздвинул его ноги и надавил бедром на пах, заставляя уже в открытую стонать и бессильно упираться лбом себе в плечо. Назойливый писк лифта, прибывшего на нужный этаж, заставил их оторваться друг от друга, выровнять дыхание и привести себя в относительно приличный вид. - Мои апартаменты в конце коридора, - проинформировал Орсон, рассеянно махнув рукой в сторону. - Уверен, моя кровать удобней, - Уилхафф уже тащил его за помятый, но все такой же ослепительно белый плащ в свои апартаменты, отстранено гадая, какого черта их поселили на одном этаже.