— А вы не видели здесь собачку?

       Шёл двадцатый год моей прекраснейшей жизни на этом белом свете, и всё у меня было просто замечательно — и друзей много, и родители ничего такие, понимающие, и соседи не шумные, и денег, хоть хуи из них вырезай, и работа хорошая, и квартира большая, трёхкомнатная такая, в самом центре Москвы. А особенно хорошо я к этому возрасту врать научился.        Честно говоря, только этому я и научился.        Но зато мне жить не скучно — то свидетели Иеговы на чашку чаю заходят, то соседи фортепиано через мой балкон в свою квартиру перетаскивают, то проститутки по несколько раз на дню адресом ошибаются, то друзья из моего окна в сугробы бомбочкой ныряют. В общем, разнообразия, по-крайней мере, у меня в жизни хватает.        А сейчас я, собственно, шёл по ночному Петербургу, на который уже успел опуститься кромешный полумрак, и выбирал подходящую для себя крышу, чтобы в ближайшее время… Нет, не научиться летать, рассекая лицом горячий воздух, а просто-банально шмякнуться об асфальт своим уродским еблетом.        И да, конечно, на это были свои причины, причём весьма значимые, и меня совсем не пугала та неизведанность, что как бы ждёт каждого грешным делом совершившего суицид человека.        Что меня может ожидать такого страшного? Самое страшное, что способно случиться в жизни любого человека, — это потеря того, кому был бесконечно предан — а это со мной уже произошло, так что мне было абсолютно фиолетово, в каком котле я буду вариться, и какая приправа будет вариться рядом.        Ведь случилось непоправимое.        Та самая, та единственная и неповторимая, тот лучик света в тьме беспросветной, тот алый цветок в сухом букете белых роз, моя последняя надежда и радость. И всё так просто закончится? Оборвётся красной лентой на исходе, разлетится миллионами лилий по свету, бабочкой упорхнёт на волю.        Расставлю я в скором времени руки, закрыв глаза, моё лицо исказит мука, слаще которой только запах лаванды, и лишь на лбу выступят блестящие бусинки пота, заметные едва ли. И камешком полечу я вниз с крыши, во мраке питерских улиц, обычной грунтовой крошкой, до которой никому нет дела.         А мне и сейчас не всё равно. Ни сейчас, ни потом, я подобно наркоману жду того момента, когда буду равнодушным, — я, наверное, живу именно для этого, ведь нет у меня способности чувствовать, так можно мне тогда показать то единственное ощущение, когда я смогу полететь с крыши, когда мне не будет страшно. Позвольте мне уже умереть.        Я даже толком не знал, к кому обращался, ведь не видел в этом никакого смысла — даже если и существует что-то извне, всё равно никто не поможет.        Кому я такой охуенный нужен?        А её я ведь действительно очень сильно любил, возможно, не как в кино, — сладко и безвластно — но для меня это было реально сильное чувство, одно из самых важных в моей жизни. Вот только не смог я простить таких предательств, да и не думаю, что она сама была против — для неё любая дурость схожа с новыми приключениями, она непостоянная, и потому мне чужая.        Так почему же я тогда хочу окочуриться, раз она мне чужда? Не уверен, возможно, это что-то мощное, — инстинкт самосохранения или банальный похуизм — но в любом случае мною сейчас управляет кто-то, не подлежащий моему разуму, и потому моё тело и мои чувства мне сейчас не принадлежат.        Завернув за угол, я, как ни странно, оказался за углом, а точнее, в какой-то классической подворотне незнакомой мне улицы и даже местности, где, кроме дымки и ебучих, сука, комаров, вообще ничего не было. Идеальная атмосфера, чтобы погрустить, просто сесть на землю и болезненным стоном завыть, абстрагироваться ото всех, ну или там потрахаться, уж не знаю — кому как.        Пройдя метров пять, я смог разобрать странные телодвижения позади себя, особенно напрягало злостное рычание и стук зубов — это вот либо какой-нибудь вампир из местной помойки восстал, либо Петрович опять зашился. Последнее, кстати, особенно пугало, потому что с вампиром хотя бы можно договориться.        Помолившись и обернувшись, я с трудом разглядел в темноте проступающий силуэт большой собаки, которая явно имела на меня сегодня большие планы. Лохматая, грязная, с распахнутой пастью и болтающимся поводком, она смотрела на меня, как на врага народа.        Стараясь не двигаться и, желательно, не дышать, я приковал взгляд к фонарному столбу, который хоть как-то что-то освещал тусклым светом, и очень сильно задумался своими думами сложными. Всё равно ведь подыхать собрался — какая уж теперь разница, чьих рук или лап это будет дело?        Но с другой стороны, липкое чувство страха не давало мне и с места сдвинуться, потому что понимание того, что это всё произойдёт совсем не так, как рисует мне моя фантазия, заполоняло весь мой рассудок. Одно дело броситься с крыши, а совсем другое быть съеденным собакой… Ещё отгрызёт чего-нибудь не то, стыдобы потом будет!        — Хорошая собачка, хорошая, — тихо прошептал я, сам не понимая, зачем, ведь этот кусок псины явно не собирался меня сегодня слушаться и менять свои планы.        Вот повезло мне оказаться именно здесь и именно сейчас, когда все нормальные люди уже давно спят в своих квартирах, видят пятый сон и вообще даже не думают о том, как убежать от подобного выродка, летящего на крыльях ночи.        — Димон, тащи тазик! — послышались вдали голоса пьяных наркоманов.        Хорошо, не все, но большинство уж точно.        Я не знаю наверняка, сколько так простоял, но вот данное существо, являющиеся наполовину оборотнем, наполовину годзиллой, только приблизилось ко мне метра на два, сократив расстояние до минимума. И о чём я только, блять, думал, когда решил родиться?        Потихоньку начинало приходить осознание того, что это вот сейчас вообще ни разу не смешно и не весело, что меня тут действительно в любой момент могут сожрать и даже не подавиться. А ведь в детстве я хотел умереть достойно — где-нибудь в космосе или перестрелке, а сейчас велика вероятность быть найденным среди мусора в посиневшем состоянии.        Было уже очень холодно, местами страшно, и я даже не мог представить дальнейшего развития событий, потому что от одной мысли об острых зубах на моей глотке становилось безумно стрёмно. Пускай я трус, пускай тряпка и подкаблучник, зато пока ещё живой.        Когда я уже мысленно был готов проститься с жизнью и написать завещание, с другой стороны узкой улицы показался едва заметный силуэт, и я очень надеялся, что он принадлежал человеку, потому что оказаться зажатым между бешеным камикадзе с ошейником и каким-нибудь ассасином — не очень приятная альтернатива.        Человек надвигался медленно, с каждым шагом немного выходя из темноты, а я всё не прекращал истерично жевать свои же ногти и с ненавистью глядеть на собаку. Где же это я так согрешил? Неужели все мои беды всё-таки из-за того, что год назад я не оплатил штраф за парковку?        Ебучая карма.        Наконец, силуэт проявился в блеклом свету от фонаря, и я едва-едва смог углядеть со своим орлиным зрением в шести метрах от себя молодого мужчину в облегающих джинсах и кожаной куртке. Его глаза испуганно метались из стороны в сторону, пока не наткнулись на такого охуенного меня — в трениках и рваной тунике.        А я иду такая вся, сука, нахуй!        — Извините, а Вы не видели тут такую собачку? — хуячку, блять, — Она на собаку похожа, — да Вам с таким талантом в полицейский участок надо идти, фотороботы составлять.        А хотя, подождите… Собачку, значит? Ну если Вы про вот эту поебень с лапами, что уже минут пятнадцать пытается меня сожрать, то забирайте, конечно.        — Вы имеете в виду вот это очаровательное создание в двух метрах от меня? — спокойно уточнил я, на случай, если этот замечательный мужчина всё-таки потерял какую-нибудь левретку, а не вот это вот недоразумение.        — Ах ты ж скотина, а ну иди сюда, к ноге, Божий выродок! — это вот он интересно к собаке сейчас обращается или ко мне? — Парень, слышишь, не двигайся только, она тебя не тронет!        Ну да, конечно, скажите ещё коронное, что она у Вас не кусается.        — Она у меня не кусается, — ого, как оригинально, — Слушай, пни её там чем-нибудь тяжёлым.        Пнуть чем-нибудь тяжёлым? Да Вы серьёзно? Самое тяжёлое, что у меня есть, — это телефон и пластиковый стаканчик, но боюсь, это навряд ли поможет.        — Извините, но я как раз сегодня шокер и восемь пистолетов дома оставил, — крикнул я и тут же отшатнулся в сторону, потому что домашний питомец незнакомца громко зарычал и приблизился ещё на один метр.        — Позови её по имени. Её Виа-гра зовут, — какая у Вас, однако, фантазия хорошая, неординарно мыслите, надо сказать, хорошо не карваллол или аскорбинка, — Ну, просто я решил, что ей эта кличка очень подходит, — прочитав, видимо, в моих глазах немой вопрос, промямлил мужчина.        Вот тут я соглашусь, очень подходит — от одного только вида этой псины так и хочется кого-нибудь да выебать, и желательно её хозяина, чтобы больше она без намордника у него не гуляла.        Вот что за наплевательское такое отношение? Тут могут, между прочим, дети гулять, старики, инвалиды, прекрасный пол… Ой, да кого я наёбываю, никто здесь не может гулять в час ночи, один только я, такой долбодятел укуренный, пошёл ночью в какие-то ебеня.        Но это не оправдывает того факта, что Вы совершили охуеть какую гадость, отпустив этого птеродактиля с поводка, потому что, пусть я и так планировал распрощаться с этой ёбанной жизнью, в которой только еда, работа и двуличные люди, в моём понимании смерть всё равно выглядит чуть иначе.        И повторюсь, в моих планах было остаться исключительно без жизни, а не без ног, рук и ещё чего-нибудь, прости Господи.        Простояли мы так все втроём ещё где-то минут этак семь, и когда я уже начинал думать, что у нас получается неплохая такая себе компания, эта скотина, громко огрызнувшись, напрыгнула на меня всем своим немалым весом. Мне даже не пришлось думать, как лучше упасть, — всё произошло само собой.        Ну что ж, понеслась пизда по кочкам, самогон пошёл по почкам.        И я пытался, честное слово, пытался что-нибудь сделать, дабы избежать не самых приятных последствий от схватки с собакой, но вот все мои попытки были прокручены несколько раз через мясорубку, а потом брошены мне в лицо.        В ушах стоял невыносимый звон, и тело, словно повиснув на грани между двумя состояниями, горело воображаемым огнём, полыхая, искрясь и грозясь вырваться в любой момент из-под контроля. И на меня словно упало что-то до безобразия тяжёлое и страшное — из-за этого я просто мог сойти с ума.        Я уже сошёл. С рельс. С ума. С нужной точки опоры. Инерция, она меня поглощает, я метался из стороны в сторону, ударялся головой о стены, молил на полувздохе о пощаде — остановите кто-нибудь уже эту карусель, я умоляю, остановите, или мне придётся прыгать прямо сейчас.        В какой-то момент, когда хозяин сего выродка уже успел к нам подбежать, я почувствовал адскую боль в нижней трети правой руки и инстинктивно дёрнул ею в сторону, довольно громко вскрикивая.        Боль разливалась по всему организму, и дальше всё происходило довольно сумбурно и сжато. Я просто молчал, изнывая, злясь и корчась в непрерывной агонии злости, что едва заметно выглядывала и мигала за плечами.        Немного мне нужно было сейчас для счастья, ютящегося в моём маленьком скромном сердце, — только бы не глядели на меня, прожигая распахнутыми глазами насквозь, только бы не вжигали меня в землю, окатывая взглядом морозной воды с ног до головы.        И сквозь туман перед глазами я едва ли мог видеть, как кровь медленно текла по моей бледной руке, а на заднем фоне мужчина истерично пытался привязать собаку к железной трубе. И кажется, он что-то кричал, может быть, даже шептал, но я не мог разобрать, всё моё сознание заполонили мысли о невыносимой боли.        Холод окончательно пробрал меня, не оставляя и живого места, и я уже совсем перестал верить во что-то светлое.        — Эй, парень, ты меня слышишь, нет?! — громко и, как мне кажется, безумно взволнованно произнёс мужчина, слегка касаясь моей щеки.        — Да слышу-слышу. Блять, как же больно! — прохрипел я, сильнее прижимая рану второй рукой, из-за чего боль только с новой силой расходилась по телу.        — Потерпи, давай скорую вызову? Но вообще у неё, если что, все прививки сделаны, так что ты ничем не заразишься, — вот это называется, успокоили, так успокоили, ничего, конечно, не скажешь.        — Не надо скорой, пожалуйста, не надо, — прошептал я, когда смог, наконец-то, сфокусировать свой взгляд на мужчине, который находился всего в двадцати сантиметрах от моего лица.        Он посмотрел в мои поплывшие глаза с долей какого-то сочувствия, после чего стянул с себя пиджак, который сложил в несколько раз и попытался аккуратно перевязать повреждённую конечность, но от малейшего соприкосновения с моей рукой, я тут же громко вскрикнул и отполз назад.        — Тихо-тихо, потерпи немного, пожалуйста, я быстро перевяжу и не буду тебя больше мучить, — и, как не странно, я поверил, считай, доверил своё здоровье чужим рукам.        Мужчина быстро и максимально осторожно начал перематавать мою руку чем-то, что совсем недавно было неплохим таким пиджаком, но после каждого, даже невинного, прикосновения я жалостливо всхлипывал, а порой даже срывался на стон или крик.        Он всё это игнорировал, наверное, понимал, что ни сердиться на меня, ни слишком сильно жалеть, не стоило, ведь я чисто физически не мог стерпеть эту боль и эти чувства, переполняющие меня изнутри.        И кто только сказал, что любая боль может быть взята под контроль? Какой дурак решил, что человек способен ничего не бояться? Мои чувства и мои действия сейчас неконтролируемы, и любой малейший толчок способен вызвать цунами в моей душе.        Мужчина со всем только возможным сочувствием гладил меня кончиками пальцев по волосам, торчащим в разные стороны от сильного ветра, а также что-то тихо говорил, но точных формулировок я разобрать, увы, не смог. А в целом, это было и не так важно, куда важнее было знать и видеть то, с какой заботой он это делал.        Не то чтобы меня это сильно впечатлило, просто вроде как незнакомые друг другу люди, а такое неравнодушие по отношению ко мне. Я кому-то не безразличен. Я пока что не совсем бесполезный кусок человечины, который оказался не в том обществе, не с теми людьми, не с тем характером.        Дрожь вновь побежала по всему моему телу, оставляя позади корабль мурашек, и я содрогнулся в конвульсиях, от холода и боли, от страха и морального истощения. Хотя, конечно же, больше всего от холода, потому что моя лёгкая одежда насквозь уже промокла из-за сырой земли, а сильный ветер продолжал обдувать открытые участки кожи.        — Ты замёрз? — тихо спросил мужчина, видимо, заметив то, как я дрожу всем телом, и мне пришлось пересилить себя и кивнуть пару раз головой, — Подожди.        Он стащил с себя кожаную куртку и, расправив её в воздухе, накрыл ею меня, задержав свои руки на моих плечах, от чего я ещё сильнее вздрогнул, но тут же принял управление организмом на себя, стараясь больше не делать лишних движений.        — Точно скорая не нужна? — всё также взволнованно уточнил мой новый знакомый, и я отрицательно помахал головой, — Сильно болит?        — Уже лучше, но всё равно больно, — сквозь зубы проскулил я, стараясь выглядить более мужественно, чем в данный момент.        — Ты прости меня, я не хотел, чтобы она тебя укусила, просто поводок порвался, и я потерял её из виду, — вот и пусть тебе будет стыдно до конца дней твоих, — Меня, кстати, Арсений зовут.        Хуесений, блять, рукожопый.        — Меня Антон. Да ничего страшного, я тебя не виню, сам виноват, — ну я хотя бы стараюсь его приободрить, а то чего, как унылое говно какое-то.        — А ты чего, Антон, так поздно тут делаешь? — вот всё тебе расскажи, да покажи, да дай потрогать.        — С крыши прыгать шёл, а тут собака твоя на меня накинулась, — зато по-честному, зато щас будет весело.        Арсений посмотрел на меня какими-то грустными глазами и тяжело выдохнул, освобождая из лёгких воздух, который едва заметным дымом проявился на весу.        Да, мне безразлична моя жизнь, и мне абсолютно плевать на себя, своих близких и друзей, мне не будет их жалко, не будет обидно, ведь сейчас им не жалко меня. Да и вообще, жалость — гнусное чувство, унижающее человека в глазах общества, так зачем же мне тогда такая подлая жизнь?        Мне просто надоели эти ужасные попытки хвататься за дальнейшее существование и при этом постоянно резать своё же тело — в этом совсем нет смысла, и это безумно глупо. Глупо бить до истошных криков кулаками в стену, глупо рисовать лезвием на руках узоры, глупо тушить о них сигареты.        Но.        Разве не глупо выбирать себе друзей, ради выгоды? Не глупо жить с человеком, абсолютно не любя его? Не глупо врать всем и каждому и думать, что ты самый умный? Жизнь в этом подлом мире — это уже глупо.        И в этом случае, никто не смеет осуждать меня и моё решение, считая его неправильным и слишком поспешным. Я понял, что живу глупо, бессмысленно, неверно, и я не хочу продолжать это делать, а другого выхода из этой ситуации я не вижу.        Опустите паруса, я не поменяю своего решения, я не поплыву с вами дальше.        — А тебе страшно не будет? — я пожал плечами, — Давай пойдём тогда на крышу, вместе? — произнёс он мне в лицо, опалив своим дыханием, после чего поднялся на ноги и протянул мне руку.        И знаете, я протянул ему руку в ответ, как бы парадоксально эту не звучало, как бы странно не выглядело, но я протянул свою бледную дрожащую кисть навстречу неизвестности. Обхватил пальцами тёплую ладонь и на секунду прикрыл глаза.        А потом открыл.        Мы уже стояли на крыше многоэтажки, с которой был просто потрясающий вид на ночной город, где ещё продолжали мигать фонари и лаять собаки.        Я подошёл к самому краю карниза и посмотрел вниз — огромная высота в двадцать этажей, серый асфальт и лёгкий ветер мне в лицо. Я посмотрел назад — задумчивые глаза Арсения, тёплый взгляд и абсолютный штиль.        Страха не было, но прокралось проклятое сомнение.        Шаг вперёд или назад? Жить в мире жестокости, лжи и лицемерия или умереть в таком же мире? Меня ничто не останавливает, но ничто и не толкает, и мой выбор сейчас зависит от любых факторов, кроме моих личных эмоций.        Первый раз я не знаю, что делать. Первый раз мне нужна помощь. От кого угодно, какая угодно, лишь бы только объяснили мне уже, кто я такой, зачем я в этом мире, и зачем мне так больно и одиноко.        Я обернулся.        — Я тебя не останавливаю и отговаривать не собираюсь, — напомнил Арсений, стоящий возле какой-то коробки, каковых на крыше было дохуя и даже больше.        — А я и не прошу, — я огрызнулся, становясь на самый край, с которого в любой момент мог сорваться вниз, — Я требую!        Эти глаза, эти чёртовы глаза. Я не могу улететь от них, не могу оторвать от них взгляда, как-будто именно там и находится мой потерянный мир справедливости и доброты. Я хочу, чтобы они прожигали меня насквозь, дарили мне искры, возрождали во мне рвение к жизни.        Но мне очень жаль, что этому не суждено случиться.        Я сделал короткий вдох и, сморгнув небольшое количество влаги с ресниц, занёс левую ногу для рокового шага, расставляя при этом руки в стороны. Стало на мгновение даже как-то обидно умирать, в темноте, в тишине, опять же, совсем не так, как мне хотелось, как мне представлялось.        Неужели, я умру просто так? Хотя нет, конечно же, нет, я умру во имя своих принципов и идеалов, благодаря жестокости и злонравию этого мира, из-за своей глупости и предвзятости. Я умру, как придурок.        И когда моя нога уже готова была оторваться от устойчивой поверхности крыши, чужая рука легла на моё плечо, потянув назад, от чего я тут же споткнулся о воздух и упал в объятия мужчины.        Арсений держал меня крепкой хваткой у самой поверхности, а я нелепо дрожал всем своим телом на его руках, испуганно всхлипывая и поскуливая.        Он тут же положил меня на холодную крышу, прислонив головой к какой-то трубе, и присел рядом, обеспокоенно глядя то на меня, то на обрыв, который был за пределами карниза. Его волосы развевались на ветру, а глаза метались из стороны в сторону.        Пиздец вернулся, пиздец соскучился.        — Ты же сказал, что не будешь меня останавливать! — заплетающимся языком пробурчал я себе под нос, но, поймав злобный взгляд Арсения, мгновенно закрыл свою хлеборезку.        — Но ты же требовал, — спокойно пояснил мужчина.        И сейчас я потихоньку начал понимать, что вообще, блять, могло только что произойти, и какого хуя я тут творю, не осознавая полных масштабов своих действий.        И стало страшно.        Одна только мысль о том, что я мог песчинкой лететь с огромной высоты, понимая уже в тот момент, что сделал неверный выбор, вызывала во мне настоящий ужас. Кавардак в рассудке и диссонанс в эмоциях — всё, что сейчас во мне обитало.        — Я долбоёб, — озвучил я вслух вердикт, чувствуя, как чужая рука обнимает меня со спины.        — И это не лечится, — обречённо пролепетал мужчина, томно вздыхая и кладя свою голову на моё плечо.        Тепло и первый раз в жизни по-настоящему спокойно.        Я наконец-то дома.        И знаете, это игра, в которой почти нет шанса на победу, но когда цель остаётся не достигнутой, всегда найдётся тот, кто готов бросить вызов системе, тот, кто верит в правду и в свои чувства, тот, кто сделает всё во имя своих идеалов, даже если это тысячу раз неправильно.        Расправляйте вновь паруса, я поплыву дальше…