Менестрель смеется

      Владыка Ривинделла стоит в своем опустевшем саду. Смотрит на медленно падающие листья. За колоннами прячутся длинные тени и золотые лучи заходящего солнца бликами отражаются в лужах у крыльца. Тишина стоит поразительная — слышно, как хлопает крыльями, взлетая, рябая, серая птица. Ветер тихо свестит в потемневших украшениях беседки. Элронд смотрит за горизонт и пустота взгляд царапает: на душе у него тяжело. — Мой Лорд. — едва отличимо от шороха листьев. Зачем ты, зачем сменил каблуки на мягкую обувь, думает Элронд. Раньше были хотя бы какие-то звуки. — Там путник, просит приюта. Элронду хочется кричать, чтобы тишина треснула и осыпалась сверху стеклянной крошкой, расцарапывая до крови лицо. Вместо этого он кивает, улыбаясь одними губами. Шаги его невесомо теряются в желтеющей, влажной траве, которой поросли все тропинки.       В Ривенделле уже добрую сотню лет нет никого, кто не напоминал бы собою скорбную тень, — владыка да ещё от силы полсотни отставшихся во главе с близнецами, — все двигались плавно, говорили тихо и будто чувствовали приближающийся вечный сон. Путник, кажется, ничем не отличался, являя собой жуткое зрелище: прислонившись спиной к забору сидел не то эльф, не то смертный старец. Одна его нога была бессильно уронена, вторая согнута в колене, а испачканные чуть ли не до черноты и перевязанные грязными тряпками руки дрожали, протянутые перед собой. Серого оттенка волосы спутанными клоками сброшены на одну сторону; вокруг глаз и уголков рта залегли морщины; светлая когда-то кожа покрылась пятнами не то грязи, не то загара; сухие губы потрескались так, что виднелись каросты. Ривенделл — последний приют ранее, а ныне всего лишь угол милосердия. Элронд не чувствует ничего, но заботливо склоняется над гостем с чашей прозрачной воды. Вглядывается в чужое лицо, приставляя чашу к губам и помогая напиться, и точно определяет в госте квендо — у эдайн не бывает таких лиц. И только потом весь содрагается изнутри так, что в руки дёргаются, а вода проливается на протёртую одежду. Элронд бы ни с кем его не спутал, надо же, старый знакомец. Он по-детски задыхается на мгновение и его едва хватает на то, чтобы выдохнуть: — Макалуре? — Кто ты? — Хрипло и болезненно надрывается голос, но он в разы громче, чем сам Элронд. В нём звенят остатки того, неутерянного. — Зачем ты мучаешь меня, даже не видимый мною? Зачем зовёшь забытым именем? Слепо ведёт руками, желая найти кого-то рядом. Не поднимает дрогнувших век. — Я Элронд. — Шёпотом, надрывно. — Открой глаза, посмотри на меня, Макалауре. Отец.       Канафинве поднимает глаза. Элронду в них взглянуть страшно — мутные, подёргутые белёсой плёнкой, они лишь больше уродуют эльфийское тонкое лицо. Канафинве моргает часто-часто, сводит мученически брови и Элронд знает, что он просто не увидел. Руки хватаются за локти, длинные проворные пальцы впиваются цепко и это всё — ночной кошмар, пока Макалауре не поднимает глаза во второй раз. Серые, светящиеся изнутри своим собственным огнём — Элронд смотрит, как в них проступает знание и внутри всё в нём замирает. — Элерондэ. — Выговаривает феаноринг, глядя прямо и имя это звучит так чисто, что по куполу тишины с высоким звоном расходится трещина. Маглор заносит руку, чтобы коснуться лица, но лишь проводит подушечками пальцев по воздуху рядом. В глазах его появляются прозрачные капли, одна из которых стекает по щеке, оставляя чистый след. — Я думал, никогда тебя не встречу. — Умойся, умойся, — шепчет всё ещё Элронд, — омой руки. Всё подождёт.       Ладонями владыка Ривенделла обхватывает чужую голову, размазывает большими пальцами чужие слёзы. Падает на колени перед гостем и захлёбывается в собственном отчаяньи — никак не может понять, что прочувствовать первым. Ведёт пальцами по чужим волосам, стряхивая мелкие кристаллики соли — колючие, острые. Краем своего рукава стирает дорожную пыль со впалых щёк. Как ребёнок удивлённый смотрит, как Макалауре разматывает тряпки на руках и как по воде чистой расходятся серо-чёрные круги, когда менестрель погружает в неё ладони. Ногтями Маглор снимает с кожи давно застывшую на ней кровь и кожа оказывается как и прежде совсем светлой, только правая ладонь чернее угля — Элронду не нужно вопросов, чтобы знать, отчего это.       Лицо Макалауре будто вновь молодеет и разглаживается, живой цвет расходится по нему совсем плавно, как занимающийся рассвет. Мокрыми, чистыми пальцами он всё же касается Элрондова лица: — Ты совсем другой, знаешь? — Говорит он и голос даже больше не надрывается. В нём нет сухости и почти ничего не осталось от хрипа. — Давай-ка вставай, отец, вставай. — Элронд и сам обрывается каждый раз, называя Канафинве отцом. Сам поднимается первым, смято протягтвает феанорингу руку. Маглор с трудом поднимается и только тогда Элронд замечает, что улыбается. Зрелище всё ещё жуткое: одежда на Макалауре всё так же грязная и изодранная, а волосы, хотя уже и почти получили обратно свой вороной цвет, всё так же взлохмочены, но теперь это выглядит так, будто бы как эпоху назад Кано вернулся с охоты и где-то за спиной у него такой же встрёпанный Нельо. Маглор улыбается чуть кривящимися губами. У Лорда в горле слишком уж большой встаёт ком. Он бросается к отцу, крепко сжимая его в объятьях, плевать на собственное платье. Слёзы бегут из глаз сами собой. Тишина плавно проигрывает, когда Элронд всхлипывает громче, чем завывает ветер. — Я чувствую твою жизнь. — Говорит Маглор, крепко сжимая чужие рёбра. — Я так устал, так хотел пить и есть. А тут у тебя... У тебя тут жизнь и я сам как будто живой снова. — Живой, живой! — Чуть не выкрикивает Элронд и отстраняется чуть, чтобы снова посмотреть и себе поверить — правда, живой.       Кано руки широко раскидывает и смеётся. Сначала тихо, как будто бы пробует себя, а потом громче и громче. Голос его переливается то звонким, то бархатистым. Тишина лопается, осколки её рассыпаются и совсем не задевают Элронда — их вместе с листьями поднимает и закруживает тёплый порыв ветра. Всё же, лучшая музыка, созданная вторым сыном Феанора — его смех. Элронд уверен, что слышно на весь Ривенделл, а то и дальше — он завороженно глядит, как на деревьях зелёнеют листья и скручиваются бутоны цветов. Что песни силы, о которых говорили предания — вот, в чём воистину была сила. Элронд и сам смеётся громко-громко.       Потому что пока менестрель смеётся, медленно наступает весна.