Ещё одно испытание

Голос Эвр холодный и острый, как заточка, когда они проходят в очередную комнату. Она чем-то похожа на предыдущую, с гробом для Молли, разве что попросторнее и пустая. Сжимая кулаки в тщетных попытках подавить дрожь пальцев, Джон вглядывается в темноту, полуослепший, почти испуганный. Это война. Это его стихия. Но он забыл, каково в ней находиться, научился дышать мирным воздухом заново, и теперь волны сбивают его с ног. - Милый верный Джонни, ласковая зверюшка. Поиграем? Шерлок смотрит на него непроницаемо-настороженно. Может, обиженно? В конце концов, это его сестра и его праздник, причём тут Ватсон? Он и сам не знает. Он тяжело выдыхает сквозь полураскрытые губы и выпрямляется, силой воли успокаивая дрожь в коленях при воспоминании о том, сколько смертей он сегодня уже видел. И если следующей будет Рози… Нельзя об этом думать, нельзя. Она ещё не заговорила, а ты уже боишься не выдержать и заплакать. Мысленная пощёчина и почти не дрогнувший голос. - Я готов. Он ждёт чего угодно. Кого-то из своих старых друзей, быть может. Сестру. Молли? Ну, это уже было бы слишком жестоко для неё. Но Эвр знает, куда бить больнее. Знает, как делать так, чтобы кислорода больше не оставалось в лёгких. И она никогда не промахивается, запомните, детки, никогда. Джон ожидает увидеть кого угодно, но только не Джима. На кухоньке его старой квартиры он пританцовывает над поставленной на огонь сковородой. Баночки со специями в руках, беспечный и бездонный чёрный взгляд, полуулыбка Чеширского Кота с выпитою до дна душою. Может быть, Ватсон даже может узнать вечер. Но предпочитает не делать этого, ведь, чёрт возьми, чёрт возьми, уже тогда он знал Эвр. И использовать это, чтобы сделать ещё больней… Неправильно. Невозможно. Подло до крика. - Мориарти? – Майкрофт близоруко вглядывается в экран. – Сестра, помилуй, для тебя это неубедительно. Мы все знаем, что он давно мёртв. Будто ножом по сонной артерии. - Знаем-знаем, - тянет Эвр своим будто не до конца проснувшимся голоском. – Но соль не в этом. Сдаётся мне, что вы не знаете кое-что о вашем любимом домашнем питомце. Кое-что, чему пора бы выйти на свет. Болезненно прикрывая глаза на несколько секундочек от яркого света, Джон шумно сглатывает. - Надо же, - рассеянно смеётся Эвр. – Столько лет. И ни одна спецслужба, ни фанаты и папарацци, ни сам прославленный Шерлок Холмс… Никто не догадался. Джим тщательно охранял эту часть своей жизни. И я бы ничего не узнала, ничего, совсем ничего… только он сам мне сказал. Сказал, что мне будет любопытно понаблюдать за родственничками в миг, когда всё вскроется. Ватсон думал – отболело. Лишь сухой порошок досады взрывал пальцами. Но сейчас в его горле бушует огненная буря, Геенна со всеми грешниками, раскрывается лепестками-ножами в нежные розовые стенки целая чёрная дыра. Что ж, в духе Мориарти. Пошло. И неприкрыто. Так откровенно, до тошноты. - Джон, - почти ласково зовёт Эвр. – Ты же знаешь, что надо сказать. Джону снова шестнадцать (на столько он всегда себя чувствовал в этих крепких до удушения объятьях), и Джим склоняется к его уху, окутывая невыветриваемым амбре дорогих духов и дешёвого виски. «Почему ты никогда не говоришь, что любишь меня, ежонок? Я всё твержу и твержу… Ответь хоть раз, ну, знаешь, такой маленький разочек, а?» Мориарти своих целей не предаёт. Смерть? Ерунда. Губы Ватсона мелко вздрагивают в горчащей полуусмешке. - Это необходимо, да? - Его последняя воля, - смеётся Эвр. – Из всей этой игры он попросил себе именно это. Только тебя, мальчик. Ну так что? Неужели ты мне докажешь, что он ошибался? Неужели такая мелочь выведет тебя из игры? - Ты меня совсем не знаешь, - честно отвечает Джон. Он вглядывается в экран, запоминая каждую чёрточку беспечного лица, которое в любой момент может погаснуть для него навсегда. Хотелось бы обойтись без поспешных выводов, не утверждать, что это стократно хуже Мэри и Рейхенбаха, только вот… всё кажется, будто Мориарти вот-вот повернётся и посмотрит игриво в экран. «Скучал по мне, детка? Я по тебе – очень. Приходи ко мне, знаешь, ключ под ковриком, еда на столе, даже если я снова увлёкся танцами и переготовил… Придёшь?» Ватсон стискивает зубы крепко, неразжимаемо. Никогда уже не придёт. Некуда. Не к кому. Время настороженно замирает, как Шерлок, как Майкрофт, как Эвр, как сам этот тесный и чёрный воздух. - Джим, - несмело начинает Джон, не зная, куда же деть глаза – на пол, на потолок, на смеющееся лицо… - Джим, я люблю тебя, ты, подонок. Слеза разбивается на бисерные осколки о ворсистое покрытие под ногами. Что бы ни говорила Эвр, только здесь для Джона Ватсона начинается настоящая игра.