Семирогий олень

Артур Кёркленд давно уже не видит хороших снов. Да и вообще снов, в принципе. На самом деле, достаточно часто его ночи проходят в зыбком туманном мареве, из которого не вычленить ни единой целостной мысли, но и дремотой его тоже назвать нельзя – усталость давно уже стала привычной, а круги под глазами даже не поражают близких, ведь оказались неплохим дополнением к образу учёного-трудоголика. Но дело ведь не в этом. Не совсем в этом. Артур не может вспомнить. В этом-то и проблема. Четыре года назад он побывал в Российской Империи. Специально выучил русский и отправился на изучение диких племён – тех, что ближе к северу и всё ещё не утратили верования предков. Экспедиция прошла более чем успешно, на руках у Кёркленда оказалось достаточно интересных материалов, заставивших его коллег локти грызть от зависти. Но что-то ещё случилось там, среди непроходимых мрачных болот и заснеженных равнин. Что-то, что теперь не даёт Артуру покоя. Вспомнить не получается. Раз за разом, ночь за ночью, он отчаянно пытается и так же отчаянно ненавидит себя за каждую неудачную попытку. Темнота уходит в бесконечность железнодорожным полотном, и Кёркленд слепо бредёт по ней в ожидании паровоза, который его собьёт. Однако ничего не случается. Откровение не приходит, глаза не распахиваются, ответ не появляется, как по волшебству. А Артур не бросает попыток. Ему необходимо узнать, почему еда кажется пресной, а мир безрадостным. Почему исследования больше не приносят былого удовольствия. Почему, вернувшись на родину, он немедля расторг помолвку с ранее любимой невестой и ни разу не пожалел об этом. Почему, в конце концов, у него, взрослого человека, имеющего любимую работу и всё необходимое, ещё способного завести семью, так чудовищно пусто и холодно внутри. Будто залитые водой угли. Снова и снова. Четыре года ровно. До двадцать девятого февраля. Этот день отличен от всех прочих. Открывая глаза, Кёркленд понимает две вещи сразу. Во-первых, сегодня ему снилось всё, что произошло. Во-вторых, на его кровати сидит Иван, как ни в чём не бывало, по-турецки сложив ноги, и с интересом наблюдает за сонным удивлением ещё не до конца пришедшего в себя Артура. - Я уж думал, ты никогда не проснёшься. Все англичане такие сони? - Всего лишь восемь утра, - бурчит Кёркленд, кидая взгляд на дорогие напольные часы покойного дедушки – единственное хорошее, что осталось от него на память. - Вставать надо с первыми лучами солнца, - нараспев насмешливо тянет Иван своим ни капли не изменившимся хриплым голосом, таким густым и удивительно неоднородным, шершавым, будто кора дерева. – А ложиться – с последними. Время после заката не для людей, оно для духов. Глупо так тратить светлые часы. - Сон, который ты на меня наслал, был слишком длинным, - оправдывается Артур, но тут же, спохватившись, складывает руки на груди в недовольстве. – Так ты всё-таки выбрался оттуда? А говорил, что, если затянет, хода назад не будет. - Я просто хотел тебя напугать. Меня и должно было туда затянуть, это часть обряда. Просто подразумевалось, что выберусь я куда быстрее. А ты и не рад, тому, что я выжил? - смеётся Иван. – Неважно. Прямо-таки соскучился по тебе, высокомерный ворчун. Это были долгие четыре века. - Четыре года, - поправляет Кёркленд, ёжась от холодного сквозняка, тянущегося из распахнутого настежь собеседником окна. Лондонский воздух нельзя назвать свежим, однако Иван выглядит бодрым и отчего-то очень довольным, вдыхая его. - В твоём мире, - усмехается он. – В том же я четыре века был семирогим оленем и каждый день вынужден был спасать свою жизнь от толп охотников, жаждущих меня добыть и доказать этим свою удаль. - Неплохо, - хмыкает Артур. – Всегда знал, что ты живучая тварь. И как же ты выбрался оттуда? - Сплёл мостик из твоих попыток меня вспомнить, скажем так. - То есть, воровал мои сны, - Кёркленд удовлетворённо кивает. – Знаешь, я почему-то так и думал. - Для англичанина ты удивительно неплохо разбираешься в шаманстве, - кривится Иван, как от зубной боли. - И почему ты здесь, у меня, а не в своём глухом стойбище? – Артур смотрит ясно и твёрдо, но и его собеседник не опускает взгляд. Он не из тех, кто испугается прямого контакта. Он не из тех, кто вообще хоть чего-то боится. Даже в тот день, когда он, считай, шёл на верную смерть, чтобы впечатлить неверящего незнакомца и пройти инициацию, у него лишь почти незаметно дрожали руки. Кёркленд думает, что он, пожалуй, слишком груб. Но, чёрт возьми, четыре года, четыре века… А они могли бы просто сбежать вместе и не тратить это время на пустяки. - Ты мне порядком задолжал, не находишь? – Иван беззаботно суёт руки в карманы просторных штанов и переводит взгляд с чужого лица к задымленному белёсому лондонскому небу. - Не нахожу. - Как бы то ни было, я мог появиться только рядом с тобой. А ты, я слышал, собираешь новую экспедицию на мою родину?.. - Когда только успел… - ворчит Артур себе под нос, но Иван различает слова и, более того, даже воспринимает это как вопрос. Усмехается невесомо: - Твой брат заглядывал, пока ты спал. Тот, который рыжий и воняет куревом. Боюсь, он подумал что-то не то и теперь невысокого мнения о нас обоих. Надеюсь, ты с этим справишься? – длинные белые пальцы теребят сочную вышивку на поистрепавшейся рубахе. Иван всё ещё в той одежде, которую носил, когда они виделись в последний раз. Что ж, логично. - Скотт – пьяница и болтун, всё равно ему никто не поверит, - отмахивается Кёркленд. – А ты хочешь отправиться со мной? - Разумеется, - кивает Иван. – Теперь я наконец-то могу стать настоящим шаманом и приносить пользу племени. - Ты же говорил, что для этого надо умереть. - Я и умер. В другом мире. Влюблённый в легенду обо мне принц всадил нож в мою грудную клетку и плакал, пока обратившийся в красивого юношу семирогий олень истекал кровью на его руках, - улыбается отстранённо, медленно переводя взгляд снова с неба на напряжённое лицо Артура. Последний старается игнорировать рекой струящиеся по спине от одного этого холодного неживого взгляда мурашки. – Славная сказка, не правда ли? Иван встряхивает головой, и наваждение проходит. Но Кёркленд успевает заметить мелькнувший в глубоком вырезе рубахи белёсый шрам на груди. Сглатывает шумно. - То есть, ты собираешься жить у меня месяц до отплытия, а потом ещё и путешествовать со мной за мой счёт, не так ли? Ты понимаешь, что тебе стоит предложить что-нибудь взамен, чтобы я ненароком не отказался от такого заманчивого предложения? Легко заметить, куда направлен его взгляд. Иван усмехается и облизывается, будто бы невзначай. - За такое предложение, за одну мысль о нём любой член моего племени, будь то мужчина или женщина, неважно, убил бы тебя на месте. Я буду добр и оставлю тебя в живых. К тому же, ты мне ещё пригодишься. Я не стану объедать тебя и сегодня же найду себе работу. А вот моим присутствием в твоём доме, ты, думаю, не будешь стеснён. А если и да, поверь, жильё я себе тоже подыскать смогу. Артур хмурится. Добыча ускользает. Бубенцы в семи оленьих рогах звенят насмешливо. - Опомнись, стойбищный. Ты не знаешь, каково жить в большом городе, и не умеешь ничего из того, что здесь ценится. - Шаман нигде не пропадёт, - самоуверенно отвечает Иван. Продолжает, будто бы колеблясь, внаглую играясь с чувствами Кёркленда, ощущая на себе его потяжелевший взгляд: - Женщины моего племени не спят с чужими мужчинами. - Но ты же не женщина, - сдаётся Артур, словами подтверждая свой интерес. - Почему же? – глаза Ивана в неверном свете мутного утра кажутся стеклянными, выражение их неуловимо. – Могу быть и женщиной. Я теперь всё могу. Только, сдаётся мне, грубую силу в любом месте ценят куда как больше смазливого личика. Легко поднимаясь и перекидывая ногу через оконную раму, он на мгновение замирает, будто бы в раздумьях: - Парой шаману стать нелегко, Артур. Более того, это на всю жизнь, и от этого не избавишься по первой прихоти. Советую тебе найти милого мальчика, с которым можно поразвлечься, раз уж так нетерпится. Иван исчезает из комнаты. Слышно, как он соскальзывает по черепичной крыше. С отчаянно бьющимся сердцем Кёркленд подходит к окну и выглядывает на шумную улицу, но новоиспечённого шамана уже и след простыл. - Мальчишка, - бурчит Артур, потягиваясь. – Нелегко, да? Да что ты знаешь о том, как нелегко было выучиться? А достать денег на путешествие, протоптавшись по врагам, друзьям, родным? А ждать тебя эти чёртовы четыре года, даже не понимая, что со мной не так? Нет, если уж я решился, ты никуда от меня не денешься, стойбищный. В гаме утреннего Лондона ему отныне неизбывно чудится насмешливый цокот копыт. Грудная клетка снова полнится жизнью. Уж это Кёркленд ни на что не променяет, определённо. Он всегда ценил выгодные сделки. Так зачем ему вялые трактирные мальчики, если он может заполучить своего собственного шамана?