push and pull like a magnet do

Терпкий запах горелого разносится по тесному помещению, протискиваясь даже в самые непроходимые углы и нагло бросаясь в ноздри. Серый дым практически осязается, плотным сгустком нависая в воздухе и слезя глаза, будто нарочно пытается юркнуть в самые лёгкие, отравив. Чонгук морщится недовольно, горбясь над столом в одном персиковом пуловере и серых боксёрах, безучастно рассматривая чёрное месиво в своей тарелке. Он пытается потыкать в это желеобразное вещество вилкой, но оно тут же расплывается по белому, сколотому по краям фарфору, издавая неприятный хлюпкий звук. Нутро ощутимо противится окружающему его дыму, но тот упрямо не закашливается, лишь изредка показательно махая в воздухе рукой, упрямо пялясь во вражеские глаза напротив. Тэхён преспокойно восседает на барном стуле, миловидно опустив веки к своей розовой тарелке с хлопьями, одетый в одну лишь свободную футболку с теорией большого взрыва, на которой Радж будто сочувственно смотрит в сгоревшее месиво у Чонгука на тарелке. По его подбородку совершенно непотребно стекает молоко, абсолютно нарочно, Чон точно знает, и низ собственного живота знакомо тянет. Они с Тэхёном в ссоре уже как три дня, потому что младший, видите ли, не уважает Кима от слова 'совсем', что подразумевает под собой 'блять, ты задолбал забывать купить ебучую томатную пасту, вот и жри пиццу с одним майонезом'. Тэхён не истерит, Тэхёна бесит иметь в холодильнике одно пиво да вялый лук, что там находится вообще по ошибке, принесённый когда-то матерью Чонгука и заботливо оставленный 'на чёрный день'. У них каждый день 'чёрный', потому что обязанности, вроде как, распределены, и Тэхён свои выполняет просто на отлично, протирая пыль на тумбочках, скачивая новый сезон сериала и готовя еду, а вот Чонгук даже элементарно по списку продукты купить не может, возвращаясь домой с тем, что под руку попалось, а это обычно снеки, пиво или шоколад. Тэхёна откровенно бесит, и именно поэтому они сейчас играют в молчанку, а в тарелке Чонгука заботливо приготовленная, по прописанным обязанностям, подгоревшая до состояния обугленности яичница. Именно поэтому он все три дня ходит без нижнего белья, и именно поэтому по его подбородку течёт молоко, Чонгук эту задницу вдоль и поперёк знает и знает, что виноват, но ему правда обидно оттого, что старший наговорил в его адрес гадостей по типу 'мудак, я от тебя съеду насовсем', а извиняться ему. У него к Тэхёну тепло, очень-очень, но безалаберно. Не умеет он ходить по магазинам, вот совсем нет, а старшему обидой в горле, потому что сам старается, готовит, протирает, скачивает, время выискивает, свободное от работы, а тому лишь бы завалиться домой, перепихнуться по-быстрому, да уснуть на часов девять. А Тэхёну потом жуй сплошные макароны, да запивай извечным пивом из холодильника. Прямо таки ежедневный рацион. — Это отвратительно, — честно бурчит Чонгук, лицом всем своим показывая неприязнь к месиву на тарелке. Тэхён поднимает безразличный взор и выгибает изящную бровь. Его карамельные волосы в сонном беспорядке, что так любим Чоном, а ворот футболки обнажает красивые ключицы, отточенные до состояния лезвия. — Мне насрать, — как бы напоминает Ким, прямо смотря в тёмные глаза напротив, а потом возвращаясь к своему завтраку, что, по сравнению с завтраком младшего, выглядит очень даже неплохо. Чонгук хмыкает на дерзость своего парня, нарочно скребя вилкой по фарфору, вызывая у того неприятные мурашки на затылке, которые младший наизусть выучил, по нотам. — Буквально худшее, что я когда-либо пробовал, — продолжает Чон, ухмыляясь саркастично, готовый к новому потоку яда изо рта старшего. — Заткнись нахуй и жри, что есть, — шипит Тэхён в тарелку с хлопьями, занося ложку ко рту и медленно проглатывая содержимое, позволяя младшему проследить за своим кадыком, что плавно двинулся вверх. Чонгук не стесняется, наблюдает за своим собственным обиженным недоразумением, кое-как перебарывая желание большим пальцем провести по нижней пухлой губе старшего. Ноздри Тэхёна яростно надуваются, а кончики ушей краснеют от этой лёгкости в голосе младшего, будто ничего между ними не случилось, и очередная ссора вовсе не значимая. Он запускает последнюю ложку с хлопьями во влажный рот, позволяя белёсым каплям молока стекать по подбородку небрежно, а затем невинно проводит большим пальцем по нижней губе, чуть надавливая. Чонгук напротив сглатывает совершенно нетерпеливо, потому что в отношениях с одной лишь рукой он состоит уже как три дня, а Тэхён тут бессовестно вытворяет разные вещи. Вещи, такие, как: ношение футболки младшего на голое тело, растягивание себя прямо в гостиной на диване, именно в то время, когда Чон возвращается с работы, и вот такое непотребное распитие молока. У Чонгука стоит, потому что утро и потому что Тэхён в сговоре с молоком. Ким лишь безразлично отодвигает от себя тарелку, словно после аристократического ужина, одними пальцами, и встаёт после, направляясь к навесным шкафчикам. Чонгуку следовало ожидать этого нечестного хода, но он всё равно давится на вдохе, когда старший приподнимается на носочках и тянется к самой высокой полочке навесного шкафа, преисполненный желанием достать кружку именно оттуда, не обращая внимания на стоящие рядом, и обнажает упругие ягодицы, неприкрытые ровным счётом ничем. — Да блять, — шипит Чонгук, резко поднимаясь со своего места и практически подлетая за два шага к старшему, прижимаясь сзади грубо и сильно, учтиво стояком упираясь в поясницу. Он перебирает тонкую ткань футболки, прощупывая пальцами рёбра сквозь и толкаясь бёдрами несдержанно. — Пошёл нахуй, — хрипит Тэхён, упираясь лбом в ладони, что остановились на нижней полке навесного шкафчика. — Ну прости меня, — глухо мычит в плечо старшего Чонгук, тёплыми губами прикладываясь к излюбленному местечку на шее, ближе к уху. — Ненавижу тебя, — тянет Ким обречённо, когда младший принимается поглаживать нижнюю часть его живота своими большими ладонями, пальцами чуть оцарапывая нежную кожу. — Я знаю, детка, — нежно бормочет Чон, действуя словно успокоительное на старшего. Он неспешно ведёт по спине через футболку, отсчитывая хрупкие позвонки и исцеловывая затылок, вырывая из Тэхёна упорно сдерживаемые губами стоны. Старшему одновременно хочется ударить сильно, желательно куда-нибудь в лицо, чтобы запомнилось надолго, и поцеловать жарко, искусывая выученные наизусть губы заново. — Не злись, — просит тихо Чонгук, заботливо оглаживая стройные бока вверх-вниз, пуская разгорячённую кровь по венам, — я больше не буду одно пиво домой приносить и списки твои забывать тоже не буду, — бормочет он нежно, впитывая судорожные вдохи старшего, что по-прежнему не поворачивается к нему лицом, дабы не утонуть в чёртовых глазах, которые слишком выразительные у Чонгука. — Заебало тебя прощать, — хрипит Тэхён обречённо совсем, подаваясь инстинктивно бёдрами на стояк младшего и испуская краткий стон. — Я знаю, — кивает Чон незаметно, а после томно гладит упругие бёдра, собственнически надавливая и сжимая аккуратно, чтобы не спугнуть напряжённого Тэхёна, который способен совершенно на что угодно в раздражённом состоянии. На грани ненависти Чонгук ведёт вверх по пояснице, задерживаясь на угловатых лопатках и чуть давя, чтобы старший прогнулся и дал его ладоням больше свободы. — Съеду от тебя нахуй, — бормочет Тэхён, сбиваемый холодными пальцами на своих сосках, что сжимают аккуратно, пуская по хребту миллионы мурашек, и закручивают после, вырывая из самой глотки гортанный стон. — Конечно, — кивает младший согласно, улыбаясь в тонкую кожу шеи и ведя грязно языком по всему затылку, впитывая привкус лимонного геля для душа. — И пусть твоя мамаша тебе готовит, блять, — шипит Ким несдержанно, когда, в сочетании с пальцами на соске, пятерня сжимает его ягодицу и ведёт в сторону. Чонгук облизывает губы, взором гладя по стройным ногам, что дрожат в коленях ощутимо, и мычит согласно, потому что любит, и потому что Тэхён хорошо бьёт в скулу. Проверено на своём собственном опыте. — И ноги перед тобой пусть шлюхи раздвигают, — не успокаивается Ким даже тогда, когда длинные пальцы проникают в его влажное и растянутое нутро, со вчерашнего одинокого вечера в душе. — Дрянь, — шипит Чонгук, проталкивая третий палец беспрепятственно и как-то обидчиво, потому что старший лишил его одной из самых прекрасных частей их плотских утех. — Ещё какая, — усмехается хрипло Тэхён и тут же стонет, когда пальцы грубо толкаются до основания, задевая простату и вынуждая выгнуться в спине до хруста позвонков. Чонгук всё равно целует его шею предельно нежно, второй рукой пересчитывая рёбра любовно. Пальцы длинные и узловатые упрямо тянут нутро, стенки податливые разводя и выбивая вязкие хрипы из груди старшего. Ким не умеет просить нормально и обращаться учтиво, так что он просто подаётся бёдрами на стояк младшего, дабы тот прекратил мучить их обоих и сделал уже что-нибудь. Задымлённое помещение наполняется плохо сдерживаемыми стонами старшего и хлюпаньем пальцев Чонгука внутри Тэхёна, ладони которого уже вспотели от напряжения, а дыхание забилось в горле. Точка невозврата наступает тогда, когда старший опрометчиво ведёт стройной лодыжкой по ноге Чонгука вверх, чувственно. Тот судорожно вдыхает запах карамельной шевелюры Тэхёна, которая отдаёт вишнёвой мятой, а затем резко подхватывает того под подмышки и усаживает на чёртов стол лицом к себе, умудряясь снести тарелку с чёрным месивом, что падает на пол совершенно безразлично, распадаясь на сотни маленьких осколков и развозя угольную яичницу по линолеуму. — Только попробуй за собой не убрать потом, — шипит Тэхён практически не злобно, мельком оглядывая образовавшийся от них беспорядок, — я тебя задушу. Чонгук хмыкает и стягивает с себя нижнее бельё, издавая чуть хриплый стон из-за трения ткани о его возбуждение. — Что-то новенькое? Долго придумывал? — откровенно издевается он, приподнимая заботливо ногу старшего под коленку и целуя тонкую лодыжку, что дёргается под горячим прикосновением. Тэхён упрямо не отвечает, поджимая губы по-прежнему обиженно, но не сопротивляясь совершенно, робко подаваясь на родные прикосновения, что телом заученны наизусть, словно строчки любимых поэтов. Младший следит за обиженным взором и поджатыми губами, чуть качая головой, а затем склоняясь над старшим, притягивая едва сильно за затылок и глубоко целуя, горячим языком проникая в эти самые сомкнутые уста, что на вкус совсем как молоко. Хочется подольше и понежнее, поэтому Чонгук аккуратно входит во влажное нутро, не разрывая поцелуя, и даёт привыкнуть, впитывая тяжёлый вязкий вздох губы в губы. Они обмениваются дыханием и слюной, прежде чем старший сам подаётся бёдрами, позволяя негромкому шлепку удариться о стены кухни. Чонгук не дразнится и не выводит старшего, потому что одно неверное движение, и тот действительно свалит жить к матери на пару недель, дабы вынудить младшего прочувствовать свою вину, посредством отсутствия еды, секса и родного тепла. Он толкается неспешно, придерживая под бёдра аккуратно и одну ногу закинув себе на плечо, чтобы приятно и удобно. Тэхён не пускает свои стоны наружу, сдерживая их в груди, и откидывается карамельной макушкой назад, открывая младшему прекрасный обзор на свою шею. Тот сразу же принимается предельно любовно исцеловывать любимый кадык, оставляя острыми зубами неяркие метки, готовые сиренью зацвести уже сейчас. Чонгук сам несдержанно хрипит и стонет, потому что внутри горячо и узко, по-привычному приятно и вязко, а Тэхён сжимает стенками изнутри, выдавая своё наслаждение. Тонкие пальцы младшего нежно водят по мягким бархатистым бёдрам, оставляя горячие следы невидимых узоров. Он тянет хрупкий подбородок на себя и ловит нечитаемый взор, что покрыт некой пеленой наслаждения, после целуя глубоко, глаза в глаза, дабы прочувствовать насквозь. Чонгук двигается размеренно и точно так, как нравится старшему; рваное дыхание того выдаёт. — Дай мне послушать тебя, — практически молит младший, влажными губами перебирая чужие, а Тэхён смотрит на него всё так же непоколебимо обижено; расстроить его непросто ровно в той же степени, что и вымолить прощения. — Не заслужил, — тянет он своим глубоким голосом, словно свежая нуга, ударяя по нервным окончаниям Чонгука, пуская по его спине армии настойчивых мурашек. Младший под футболку пробирается, не отводя взора и не прекращая движения, принимаясь пересчитывать длинными пальцами острые рёбра и целуя к концу отсчёта, словно самый точный секундомер в мире. Тэхён чутко улыбается на это, и Чон впитывает эту улыбку в себя, как губка, наслаждаясь рушащейся на собственных глазах стеной. У него в животе горячее подкатывает от этого, кипятком проходясь по натянутым нервам, и он принимается рвано дрочить старшему, что прогибается под ним на столе, словно в дешёвом порно, но Чонгуку отчего-то нравится. Тэхён смотрит на него из-под пушистых ресниц томно, безмолвно принимая извинения и изливаясь в руку младшему, пачкая их одежду белёсыми каплями, мысленно жалея Леонарда, которому досталось больше всех. Младший прослеживает пошло приоткрытый рот и вишнёвые губы, когда горячее нутро сжимает его плотным кольцом, не давая возможности вовремя выскользнуть, изливаясь прямо там и даря жаркое тепло в низу живота. — Блять, — прогибается Тэхён и закатывает глаза от заполняющего изнутри чувства; Чонгук над ним протяжно стонет, не позволяя себе жмуриться, прослеживая не скрытые нотки наслаждения на лице старшего. Он шумно дышит в обнажённое соскользнувшей футболкой плечо, а после любовно целует острые ключицы, норовя вспороть пухлые губы. Тэхён под ним спокойно обмякает, позволяя вытворять со своим телом что угодно и испуская сбивчивое дыхание с самого дна лёгких. — Будешь посуду две недели подряд мыть, — хрипит он глубоко, чувствуя укусы по всей своей шее и ненасытные уста младшего, что обречённый стон испускает на слова Тэхёна. — Как скажешь, детка, — ухмыляется Чонгук, подлизываясь, и Ким смеётся, толкая того в грудь легко, откидывая голову назад. А Чонгук эту грёбанную посуду хоть всю жизнь мыть готов, лишь бы вот этот комок света, даже когда обиженный, был под боком и готовил подгоревшую яичницу. Подгоревшую яичницу как знак их бесконечного притяжения.