pinkish love is so disastrous.

      С самого утра этот день начался не как обычно. Чай с лимоном и ежедневной дозой обезболивающего сменился крепким чёрным кофе с оксикодоном (1). Да, вы не ослышались: я променял свой любимый утренний напиток на лёгкий наркотик, который при желании можно отыскать на полках магазинов и который по не понятным мне причинам оставался вполне легальным (2). С недавних пор именно чай с лимоном стал ассоциироваться у меня исключительно с одним человеком. Человеком, не оправдавшим моих надежд, но по которому тем не менее я продолжал скучать.       Встав, по-видимому, на сей раз с той ноги, я решил, что первым делом мне необходимо очистить свою голову: выбросить малейшие воспоминания о том, кто так или иначе причинил мне боль. Именно поэтому я налил горячую воду из кофейника, разбавляя мелкодроблёные зёрна в чашке. По цвету жидкость больше напоминала нефть, и на неё так и хотелось повесить знак «Токсично и огнеопасно», но отчего-то мне было плевать. Открыв навесной шкафчик с хлипкой ручкой и противно скрипящей дверцей, я достал новую упаковку обезболивающего.       Хоть времена и меняются, Перкоцет (3) всё ещё остаётся старым-добрым парнем, что спасает мне жизнь, растворяясь с неприятной и вяжущей горечью на языке. Хоть какая-то грёбаная стабильность в этом мире!       Сегодняшний день по праву можно отметить красным в календаре, и не только потому что наступил День Святого Валентина (будь неладна эта дикая свистопляска с плюшевыми сердцами и просроченными конфетами со скидкой). Нет, дело в другом.       В это воскресенье я, на удивление, не спал за рулём около въезда в Уоллмаркет, как делал все предыдущие выходные, а остался дома, ночуя на родном потрёпанном диване. Не подумайте неправильно, это вовсе не моё хобби — дремать на парковке около торгового центра. Просто не знаю, что на меня нашло тогда. На протяжении трёх дерьмовых месяцев я приезжал на одно и то же место, чтобы поймать его: выискивал знакомое лицо в толпе, вздрагивая при виде любой кислотно-рыжей куртки или розовой шевелюры.       Да, когда я впервые увидел Джерарда в отделе бакалеи среди многочисленных стеллажей и полок, парень носил розовые волосы. Бледные и спутанные, с посечёнными концами и кое-где смывшейся краской, они казались мне удивительными. Даже с внешними недостатками незнакомец был весьма привлекательным.       Обычно крупным и шумным супермаркетам я предпочитаю мини-магазинчик через дорогу, но, видится, тот воскресный поход в Уоллмаркет был самым настоящим пинком судьбы. По-другому не скажешь. — Вам помочь? — повернулся мой язык, даже не потрудившись прежде согласоваться с мозгом.       Было довольно забавно наблюдать за тем, как странный на вид паренёк, стоя на носочках, изо всех сил тянется за банкой кукурузы, при том что уже две лежат у него в тележке. — Люблю кукурузу, — первое, что сказал мне Уэй вместо чётко выраженного «да» или «нет», и первое, что я узнал о нём.       Позже я уже знал, что помимо кукурузы, которую разговорчивый юноша любил есть маленькими ложками, он также пил чёрный чай с лимоном и горячий, крепко заваренный кофе с молоком всякий раз, когда у него случалась мигрень. А ещё каждый вторник во время просмотра «Однажды в сказке» Джи съедал почти целую коробку Орео. Мне тоже нравились эти печенья. Только в отличие от парня, который души не чаял в синих обертках, я отдавал предпочтение оранжевым. Потому что родился в Хэллоуин что ли… В любом случае, мне это казалось чертовски милым.       Все эти жизненные факты друг о друге мы узнавали, стоя в небольшом проходе между полками. Уэй со счастливой улыбкой прижимал к себе банку кукурузы, параллельно рассказывая о своём ежедневном рационе, а я просто стоял, облокотившись на прилавок с музыкальными купидонами и розовыми зайцами, молча с интересом выслушивая парня. Улыбка также не сходила с моего лица, а внутренние смешки иронии усиливались в стократ, стоило мне вспомнить, какой тогда был день. День всех влюблённых. Да уж, лучшего момента для знакомства не придумаешь!       Мне нравилось смотреть на собеседника, в то время как моё внимание было полностью подчинено энергичному и мультяшному голосу. В итоге, когда я шёл к машине, держа в одной руке бумажный пакет с продуктами, а в другой сжимая листочек с нацарапанным номером телефона (мы договорились встретиться и выпить кофейку), я был готов практически пританцовывать на месте. Как мало тогда мне было нужно для счастья, и кто бы мог подумать, что самое странное знакомство в моей жизни обернётся разочарованием и психотропной зависимостью.       Допив свой кофе и вымыв за собой чашку, я выглянул в окно, хмуро осматривая скудный пейзаж, что простирался напротив. Спал я неважно — скорее, дремал, изо всех сил пытаясь скрыться от удушающей реальности, забыться беспокойным сном при помощи пары таблеток снотворного. Такое чувство, что совсем немного и я вообще перестану существовать без аптечки.       Грязные жёлтые занавески колыхались от сквозняка, который я сам же и впустил через открытое окно. В один из тех дней, когда Джерард остался у меня, он как-то сказал, что эти занавески впитали в себя лучи солнца — оттого и были такими яркими. Они поднимали Уэю настроение. Я ещё тогда посмеялся над его словами. Как жаль, что сейчас эти два продольных куска ткани не способны сделать со мной то же самое: спустя три месяца некогда «солнечные» занавески приобрели застиранный сероватый оттенок.       Зима в этом году в Нью-Йорке ни на шутку разыгралась, а я всего лишь, как дурак, стоял возле распахнутого окна, подставляя руки и ловя падающие снежинки. Мечтал просквозить лёгкие, дабы в дальнейшем слечь с тяжёлой формой пневмонии. Да уж, настроение было, мягко скажем, то ещё. — Что за суицидальные мысли, Айеро? — отчитывал я самого себя, внезапно осознавая всю глупость своих действий. — Даже когда тебе было пятнадцать и твоя девушка переспала с другим парнем, ты не страдал такой хернёй! А тут… Распустил нюни из-за какого-то сбежавшего парня. Соберись, тряпка, и давай наконец покончим со всем этим раз и навсегда.       Взглянув на отражение своего потасканного лица в зеркале, я однозначно убедился в том, что выгляжу отвратительно. Ухмыляюсь. Ни на секунду не сомневался в этом.       Постояв ещё некоторое время, поглядывая на занесённую метелью дорогу, я развернулся и вышел из кухни.       Ноги сами вели меня в заветное место. Место, где всё началось и должно было закончиться. По сути, мне не следовало там находиться, но в тот момент мою решимость было не сломить. Нажав на выключатель и повернув ржавую щеколду на двери, я вошёл внутрь.       На первый взгляд, это был самый обыкновенный подвал. Ничем не примечательный, безынтересный. Такой есть у каждого жителя частного дома, где хранится всякая ненужная утварь и прочий домашний хлам, который жалко выбросить. У каждого, но только не у меня. В моём подвале, ко всему остальному, хранились свои секреты. Я не заходил туда с того самого дня, как наши с Джерардом пути окончательно разошлись.       В правом углу тёмного помещения находился деревянный ветхий шкаф, который я боялся лишний раз открывать: существовала большая вероятность, что его дверцы рано или поздно слетят с петель. Я взял табурет и, пододвинув к шкафу, залез на него. Мои руки инстинктивно потянулись наверх, к верхушке шкафа, после чего, нащупав прямоугольный предмет, стащили его вниз на пол.       Этим таинственным предметом была коробка. В ней я и хранил часть своих секретов. Протерев пыль с крышки и содрав с неё скотч, я будто тем самым содрал запёкшуюся корочку со своих воспоминаний. С громким выдохом я поднял крышку и отложил в сторону.       Коробка была наполнена множеством вещей, самых разных. Но всех их объединяло одно: появились они тогда, как только Джерард Уэй ступил в мою жизнь. В основном, это были фотографии, много фотографий, а ещё томик стихов Артюра Рембо (4), которого Джерард так обожал и чьи произведения так и не достигли своего поклонника. Была и целая стопка писем, написанных мною от руки при свете настольной лампы в период бессонницы и очередного накала чувств. А ещё пара перчаток, но о них позже. Нормальный человек давно бы избавился от этой несчастной копилки для воспоминаний, но только не я. Нежно называя её ларчиком для боли, я продолжал хранить в коробке свои страдания, думая, что отсюда они меня не достанут. Какой же я наивный дурак!       Прекрасно понимая, что не смогу пережить всё это заново в трезвом состоянии, я предусмотрительно достал бутылку бурбона (5) из погреба. Плевать, что у меня аллергия на кукурузу и глоток этого потрясающего напитка запросто может стать причиной удушья, отправляя незадачливого Фрэнка Айеро на тот свет. Куда скорее меня задушат мои же собственные мысли.       Становилось холодно, и я решил разжечь камин. Чуть позже я подумал, что он вполне мог сгодиться и для других целей.       Вслушиваясь в мерный треск плавящихся дровишек, я сделал глоток виски и, морщась от неприятного спиртового привкуса, в следующее мгновение закурил сигарету, после чего закрыл глаза. Так я просидел некоторое время, а затем, выдыхая ядовитый дым, принялся по очереди вынимать каждую вещь из коробки и рассматривать её. Я решил начать с фотографий.       На первой был изображён Джерард собственной персоной: драные джинсы плотно облегали худые ноги не в пример футболке с непонятным кислотным принтом, которая свободно развевалась на туловище парня. Глаза Уэя были крепко зажмурены от страха, но радостная улыбка сияла во весь рот. Я хорошо помнил тот день: было начало июня, и в местном парке открывался новый аттракцион в виде тошнотворной карусели, которую Джи непременно захотел опробовать. Помнится, при взгляде на это орудие убийства я чувствовал, как съеденные мною две порции мороженого стремительно подкатывают к горлу. Но, в конечном итоге, мне понравилось. Я даже удивился, как меня не вырвало на прохожих. Это был один из самых счастливых дней в моей жизни.       Шумно выдохнув, я крепче сжал снимок в руке. Первая фотография, а на душе уже вовсю скребли кошки. Глаза непроизвольно начинало покалывать, а в носу образовывался характерный запах ржавой крови. Вопреки желанию бережно взять фотографию и положить её в нагрудный карман, поближе к сердцу, рука бросает снимок в противоположную сторону — прямо в огонь. Языки пламени тотчас сжирают свернувшийся комочек плёнки, оставляя от него лишь прах. Расставаться со своей сопливой розовой любовью оказалось гораздо сложнее, чем я думал. Любовь похожа на катастрофу.       Делаю новую затяжку. Огромная дыра в груди постепенно затягивалась. Наверное, Перкоцет начинал своё действие. Беру в руки следующую фотографию.       С засвеченного снимка на меня смотрела моя точная копия, только в костюме двухметрового лобстера с нелепыми клешнями. Джи заснял меня при выходе из примерочной, в свою очередь, нарядившись в фиолетовый костюм Джокера. Мы готовились праздновать мой день рождения. Если бы я не ощущал себя подавленно, наверняка меня бы пробило на смех, но всё, что я мог сейчас, — это нервно улыбнуться.       К чёрту! Я больше не могу на это смотреть. Очередной снимок летит в костёр, который, подобно чумному доктору (6), должен был исцелить меня огнём. По крайней мере, я на это надеялся. Следом летит ещё один снимок. И ещё один. И ещё…       Лишь сейчас при более детальном рассмотрении я замечаю, что на каждой фотографии мы изображены порознь. Ни одного совместного фото меня и Джерарда за всё это время. Только он. Только я. Это ли не знак того, что с нами что-то пошло не так? Почему же я не замечал всего этого раньше?       Пальцы непроизвольно впились в волосы на затылке. Мне казалось, я схожу с ума. Хотелось рвать и метать, хотелось кричать на весь дом до потери голоса. Вот только мой голос давно сел, бутылка пятилетнего бурбона опустела, а сам я, не в силах удержаться на корточках, плавно опустился на колени. Запас слёз иссяк более чем полностью.       Остался последний снимок — мой самый любимый. Даже чёрно-белая плёнка и слегка смазанный фокус не мешали мне любоваться его органичной красотой. Джерард стоял на фоне раскидистого дерева, потягивая молочный коктейль из трубочки. Задумчивый взгляд устремлён куда-то в безоблачное небо. Такой далёкий и внеземной, словно из ниоткуда. Словно я — маленький и согретый Солнцем Меркурий, а Джи — недосягаемый Плутон, до которого я не в силах дотянуться, как бы сильно мне этого не хотелось. Фотография была сделана погожим осенним вечерком, а ровно через два часа я по собственной же глупости разрушил нашу дружбу с Уэем. Сразу после того, как сказал, что люблю его.       Наверное, мне самое место в аду. Что же, как оказалось, и ты не ангел, Джерард.       Вслед за фотографией в камине затлел томик Рембо. Тошнота мгновенно подкатила к горлу, стоило мне поднять стопку перевязанных писем с пола, на которую, к моему большому сожалению, попала капля бурбона. Их я точно не собираюсь перечитывать — ведь знаю каждую строчку наизусть. Помнится, я должен был отдать их Уэю в тот самый момент, когда осмелился заявить, что меня с ним связывает нечто куда большее, нежели обыкновенная дружба. Я не успел…       За свои слова я и поплатился. Услышав мою пламенную и волнительную речь, парень сначала не поверил, что я говорю на полном серьёзе. Затем, наконец осознав всю страшную правду, выплюнул мне в лицо едкое «Проваливай!», после чего выволок меня из дома, не забыв хлопнуть дверью перед самым носом.       Несмотря на крайнюю степень обиды, я решил, что у друга шок, и дал ему неделю на раздумья. Но ни через неделю, ни через две — сколько бы я не обивал пороги, подолгу стуча кулаком в дверь, я не получал ответа. Ни попыток наладить отношения, ни извинений — ничего. Джерард попросту отказывался говорить со мной. Будто меня никогда не было в его жизни.       Лишь спустя несколько дней, когда я в очередной раз наведался к Уэю проторенной дорогой, я обнаружил записку, прикреплённую к дверному проёму: «Загляни в почтовый ящик».       Испытывая полнейшее непонимание происходящего, равно как и не чувствуя возможного подвоха, я, согласно указанию, двинулся по направлению к почтовому ящику и вскрыл его. Когда же его содержимое оказалось у меня в руках, я впервые за долгое время ощутил, как предательски щемит сердце, а глаза застилает пелена. То были перчатки с логотипом Star Wars, которые я так старательно выбирал в качестве подарка Джерарду на День благодарения. Помнится, он ещё радовался как ребёнок, когда я надел их ему. К одному из пальцев левой перчатки была прикреплена сложенная записка. Ещё одна.       Я развернул лист бумаги, который, судя по всему, складывали не один раз, и судорожно пробежался по нему глазами: «Если ты это читаешь, Айеро, значит меня уже нет в Нью-Йорке. Я улетел в Лондон и планирую прожить там остаток своих дней. Возможно, мне повезёт и я устроюсь в школу фотографии и, наконец, смогу исполнить свою мечту стать первоклассным репортёром.       Не ищи меня и лучше, ради твоего же блага, постарайся поскорее забыть то, что между нами произошло. Нам не по пути. Я никогда не западал на парней, в отличие от тебя. Ты хороший друг, Фрэнк, и это всё, что я могу сказать в своё оправдание. Прости, что нагрубил тебе тогда, я был действительно шокирован ситуацией. Даже при всём желании я бы не смог ответить тебе взаимностью. Мне, правда, очень жаль, что так всё вышло.       Всего хорошего тебе и удачи. P.S. И да, забери пожалуйста свои перчатки, они не совсем подходят мне по размеру. И я не так уж сильно люблю Star Wars».       Прочитанное стало для меня последней каплей — это был удар под дых. Всё моё тело скрючилось в три погибели. Мне ничего не оставалось, кроме того как со злости пнуть ни в чём не повинный ящик, после чего, опустившись на колени, плакать навзрыд. Плевать, что неподалёку ходили люди: я больше не мог терпеть боль. Я делал это слишком долго.       Письма без разбору вместе с парой перчаток отправились в пекло камина, мне лишь оставалось смотреть на то, как остатки воспоминаний съедает голодное пламя, разбрызгивая тоненькие искорки по сторонам. Тяжкий камень вины хрустел у меня в груди, грозясь вот-вот треснуть.       От долгожданной свободы меня отделяла ещё одна вещь. Зажав сигарету между губ и недолго думая, я вновь забрался на табурет и на сей раз распахнул дверцы шкафа. В нём хранилась главная часть моей тайны.       Все полки были заняты фигурками из воска. Ещё одно хобби на протяжении бессонных ночей помимо глупых писем, пепел от которых сейчас согревал каждую клеточку моего тела. Это было чем-то вроде своеобразной традиции — после каждой встречи с Джерардом вырезать новую фигурку. Получались довольно причудливые вещицы.       Например, статуэтка бродячего кота. Я сделал её, когда мы с Уэем шли по направлению к моему дому и на пути нам попалась эта наглая рыжая морда. С тех самых пор, всякий раз, как только нам удавалось встретить полосатого мурлыку, Джерард неизменно гладил его свалявшуюся шерсть, а если повезёт, вдобавок поил молоком. Я хоть и относился к кошкам более прохладно (Уэй же приходил от них в восторг), но даже моё антикошачье сердце воспринимало эту картину с умилением.       Здесь же, полкой ниже, располагалась фигурка кукурузы. Я вырезал её спустя несколько дней после похода в Уоллмаркет, решив таким образом запечатлеть день нашего с Джерардом знакомства.       Вот только теперь это всё не имело никакого смысла. Мой друг и несостоявшийся возлюбленный по совместительству уехал и возвращаться не собирался. А значит, никому это больше не нужно.       Не контролируя собственных действий, в порыве отчаянной ярости я вынул почти дотлевшую сигарету изо рта, швырнув её вглубь злополучного шкафа. Пламя моментально перекинулось на поделки, спустя несколько секунд захватив одну из нижних полок. Огонь распространялся с такой невероятной скоростью, что вскоре одна из полок треснула, упав вниз, после чего вслед за ней, будто по эффекту домино, повалились остальные.       Спустя каких-то ничтожных пять минут весь подвал горел целиком. Я же стоял наверху, подпирая спиной дверь, с застывшей и болезненной улыбкой наблюдая за тем, как капли тающего воска, срываясь, падали на горящий линолеум, теряясь в огне. На одной из фигурок красная краска стекала вместе с парафином, и издали казалось, будто пасхальный ангел кровоточил. Так же, как в своё время кровоточило моё сердце до тех пор, пока совсем перестало что-либо чувствовать.       Вместо живого сердца ныла пустота. Я не ощущал ни любви, ни обиды, ни злости. Пламя и вправду исцелило меня, позволив утопить в себе мои горечь и слёзы. Я наблюдал за ним так долго, что совершенно не заметил, как на потолке начали образовываться трещины. Одна из деревянных подпорок захрустела, и мощный кусок штукатурки повалился прямо на ступеньки неподалёку от того места, где стоял я. Помещение постепенно заполнялось угарным газом, становилось нечем дышать, но что-то пригвоздило меня к полу. Я не хотел уходить.       Похороненный заживо, сделанный при жизни из спермы, крови и несбывшихся надежд, я не мог желать лучшего конца. Мой обгоревший труп найдут под завалами уже вечером, но мне к тому времени будет всё равно. Выполнивший свою главную миссию и спаливший дотла любовные записки, я отправлюсь в ад — туда, где мне самое место. Подальше от Джерарда и его бессмысленных «жаль», что мне как мёртвому припарка. Газеты будут вещать о крупном пожаре в День Святого Валентина, где при загадочных обстоятельствах погиб ещё один незадачливый любовник. Что же, поделом мне. Я больше никому не хочу доверять.       Ещё одна балка издаёт жалобный хруст, и в следующее мгновение потолок обваливается целиком.       Скажи, почему любовь так похожа на катастрофу?

***

      Яркий отблеск камина попадает мне на лицо, что, кажется, ещё чуть-чуть и я ослепну. Медленно разлепляю уставшие веки. Подождите-ка, так это всего лишь сон?!       Не проходит и секунды, как я тут же вскакиваю, словно ужаленный. Оказывается, всё это время я спал на пыльном полу в обнимку с распакованной коробкой. Неподалёку лежала початая бутылка бурбона, которая не была выпита даже наполовину.       Окинув вполне себе целёхонький подвал заспанным взглядом, я тихо простонал, устало проводя ладонью по лицу: — А, ну к чёрту! Лучше пойду выброшу всё в мусорный бак.       И чего порой только не привидится после бессонной ночи. Да ещё к тому же, если по ошибке смешать обезболивающее с бурбоном. Дорогой Перкоцет, кажется, нам не стоит больше видеться…