Я, Беллатрикс и её безумие

      Беллатрикс была прекрасна. У бедняги Рудольфуса не оставалось выбора – он её обожал. Со мной дело обстояло немного лучше: у меня получалось держаться на краю пропасти, имя которой было Любовь.       Чёрт её знает, как она такой получилась. Друэлла Блэк-Розье была хороша собой, но безмерно глупа. Сигнус отличался на редкость мрачным и нелюдимым нравом, хоть и считался привлекательным мужчиной. Беллатрикс же обладала всеми качествами, которые только могут потребоваться, дабы вызвать чувства даже в самом холодном и злом сердце. Это был тот редкий и губительный случай, когда в женщине сходятся красота и ум. Хуже того, леди Лестрейндж была невозможно обаятельной и обладала яркой харизмой. В общем, дело было совсем плохо.       Как меня угораздило впутаться в её сети? Как не печально это признавать, но исключительно по собственной глупости. Честно говоря, поначалу я посмеивался над Рудольфусом, когда слышал его восторженные рассказы о невесте, а затем и молодой супруге. Я высокомерно и весьма опрометчиво списывал всё на возраст – ведь когда тебе чуть за двадцать, вовсе не удивительно влюбиться без памяти даже в обычную девушку. А уж когда эта девушка ещё и из рода Блэков, женщины которого всегда славились своей красотой… В общем, сперва я даже не обращал внимание на болтовню Рудольфуса, с которым в ту пору занимался индивидуально по просьбе его отца, моего старинного знакомого, почти что приятеля и даже когда-то друга.       Но в какой-то момент дифирамбы в адрес леди Лестрейндж сменились чуть ли не на проклятия. Рудольфус сетовал на её буйный нрав, непредсказуемость и даже намекал на проявление зарождающегося сумасшествия у возлюбленной. Поначалу я так же не придавал этому значения – мало ли барышень после свадьбы показывают свой истинный характер? Но через какое-то время я заинтересовался в этой особе, о которой в ту пору знал только понаслышке. Может, видел раз или два на приёмах издалека. Мой интерес был вызван тем, что, не смотря на все эскапады благоверной, Рудольфус, который пошёл в отца гордостью и спесивым нравом, терпел и прощал всё безропотно. Я понял, что бедный юноша женился на самой настоящей стерве, которая в высшей степени владеет женскими чарами. На своём веку я повстречал немало таких красавиц, и самонадеянно решил, что и норов этой смогу обломать при желании. Я захотел с ней встретиться. Почему? Во-первых, Рудольфус уж очень красочно расписывал достоинства супруги. Во-вторых, мне было интересно посмотреть на женщину, которая так околдовала Лестрейнджа. В-третьих, мне было за сорок, и я был убеждён в том, что все её чары и уловки бессильны против меня.       Как жестоко я ошибался… Видит Великий Салазар, таких подлых женщин земля ещё не носила… Проклятая Лестрейндж, в девичестве Блэк, оказалась не только поразительно хороша собой, но и весьма остроумна, ярка, необычна… Блестяще образованная, острая на язычок, бесстрашная и дерзкая, она не сказала и ста слов, а я уже смотрел ей в рот и ничего вокруг не видел. Её звонкий, хорошо поставленный голос заполнял всё моё существо, изящная и богатая речь текла в уши, подобно яду. И, Мерлин и Моргана, я с первой встречи решил, что хочу видеть её чуть не каждый день.       Сперва я захаживал в Лестрейндж-холл под предлогом того, что мне якобы понадобился старина Сильвий или я принёс интересную и нравоучительную книгу для Рудольфуса, обучением которого всё ещё занимался. Но эта дрянь прекрасно понимала цель каждого моего визита. Я читал это в её таинственных улыбках, которые обычно посылают мужчине с неуловимым и туманным намёком. Я видел взаимный интерес в её проклятых чёрных глазах, в которых обыкновенно плясали черти. Не прошло и месяца, как я плюнул на всё и являлся с визитами уже прямиком к леди Лестрейндж.       Я придумал, будто хочу дать ей Метку, и под этим предлогом появлялся в Холле всякий раз, как имел свободное время. Я-то, конечно, знал, что это лишь глупая формальная причина, что я никогда не дарую Тёмную Метку женщине, что ей не место в числе моих слуг, но Беллатрикс принимала мою игру за чистую монету и самозабвенно старалась постигать тёмную магию под моим шефством. Самым отвратительным было то, что я знал, что все всё понимают. Сильвий Лестрейндж понимал, что человек, которого он когда-то чуть ли не братом считал, волочится за женой его любимого сына. Рудольфус понимал, что ему приходится выбирать между любимой женщиной и верностью мне. Беллатрикс понимала, что смогла привлечь внимание самого Лорда Волдеморта и, кажется, была очень горда этим. Я же понимал, что Беллатрикс Лестрейндж хуже василиска, акромантулов, дементоров и прочих богомерзких тварей. Потому что эта дрянь каким-то непостижимым образом возымела надо мной власть.       А сколько времени она играла со мной, изображая добродетельную женщину и просто верную супругу! Когда как я мог поклясться, что эту бестию снедает похоть всякий раз, когда я подхожу ближе, чем на шаг. Собственно говоря, не было женщины порочнее. Она сочетала в себе лавой кипящий коктейль всех семи смертных грехов.       Беллатрикс была полна гордыни. Она сочилась из каждого её движения. О, кто бы видел, с каким невозможным высокомерием она вплывала в зал в дни приёмов! Её точёные белые плечи были гордо расправлены, подбородок – высокомерно поднят, взгляд под полуопущенными ресницами выражал скуку и презрение. Её речь, наклон головы, блеск в глазах – всё выражало самодовольство и раздутое эго. И, мантикора её возьми, ей было чем гордиться. Она гордилась тем, что она Блэк, тем, что в её блестящих локонах сияет тиара с самыми большими бриллиантами в зале, она гордилась своей белоснежной и гладкой кожей, своими волосами, которые были чернее ночи и казались вдвое более густыми, чем у всех прочих женщин, она гордилась тем, что её магия невероятно сильна и, конечно, она гордилась тем, что каждый второй танец на любом приёме был обещан не кому-то, а мне.       Она была завистлива. Казалось бы, как такое возможно, когда человек имеет всё, что только можно вообразить? Но это было так. Стоило ей увидеть, как в бальный зал входит дебютантка с приятными чертами лица, а вдобавок лет на пять моложе её самой, и многие из присутствующих джентельменов любуются ею, как Беллатрикс делала что угодно, дабы сосредоточить внимание на себе. Если жених её младшей сестры Нарциссы дарил той жемчужную нить, упаси боже Рудольфусу было не преподнести супруге ожерелье с жемчужинами вдвое крупнее, причём не позднее, чем через день. Но хлеще всего Беллатрикс завидовала мужчинам, потому как её вечно сковывали большие рамки приличия. А от того Белла всячески издевалась над мужским полом и не упускала ни единой возможности лишний раз доказать всем и каждому, что она и в магическом потенциале не уступает Рудольфусу, и на охоте-то обязательно первая нагонит и убьёт затравленного зверя и так далее. Перечислять можно до бесконечности. Если коротко, то именно она должна была быть первой и лучшей во всём. Всегда. Без исключений.       А сколько гнева было в этой чертовке! Казалось, что всё зло и вся ярость в мире уместились в одной этой женщине! Клянусь своим бессмертием, что нет и не было существа более злобного и мстительного! И клянусь всеми своими крестражами, что никому и никогда гнев не был так к лицу. Я был готов отдать многое, чтобы увидеть её хищный оскал, кипящую ярость в глазах, сдвинутые брови и играющие желваки. А как восхитительно быстро вздымалась её грудь под корсетом в такие моменты… И как поразительно жестока могла быть Беллатрикс. Однажды она выпотрошила домовика только за то, что тот два дня подряд подал ей холодный кофе в постель. Она была чудовищна в гневе, это я понял довольно быстро. И это меня привлекало в Беллатрикс особенно сильно. Она была бойцом по своей природе, и стоило появиться красной тряпке перед её очами, и Белла шла в кровавую и беспощадную атаку. Я уже тогда, кажется, понимал, что у неё что-то не так с головой. Её поступки были жестоки и подчас иррациональны… Но как меня к ней влекло…       Праздность и леность. Этого греха в ней было меньше всего, если не считать того факта, что Белла никогда по дому палец об палец не ударила и ни разу в жизни не прибегала к какой-либо работе. Впрочем, это простительно, когда твоя фамилия Блэк, и у твоего отца имеется некоторое количество золотых шахт. Белла привыкла жить с размахом и получать все материальные благи без каких-либо усилий, она была избалована и искушена в богатствах и роскоши.       Ещё она была очень алчной. Когда наконец-то мы стали любовниками, Беллатрикс быстро дала мне понять, что ей всегда будет мало времени, проведённого со мной. Когда же я дал ей Метку, Беллатрикс принялась подминать под себя Ближний Круг. Она хотела власти, и в этом тоже не знала меры. Она вообще ни в чём не знала меры. Если любить, то безудержно и одержимо, если сражаться, то не на жизнь, а на смерть, если и быть любовницей Тёмного Лорда, то непременно стать Миледи. Для неё существовал только белый и чёрный, полутонов она не видела. Поэтому вполне ожидаемо хотела всё и сразу. И я испытывал особенное удовольствие, балуя её.       Чревоугодие я обычно относил к той же алчности. Белла никогда не могла насытится любовью бедного Рудольфуса, была неспособна вдоволь насладится страданиями жертвы, была несдержанна в своих порывах и редко когда могла удержаться от того, чтобы присвоить что-либо в большем размере, чем ей требовалось. Это касалось всего.       Но моим любимым грехом Беллатрикс была похоть. Она была сладострастной любовницей, и ни с одной из женщин я не получал и половины того удовольствия, что испытывал в постели Беллатрикс. Она была совсем ненормальной и разнузданной в этом плане, и в свои сорок пять с ней я чувствовал себя озабоченным подростком. За несколько лет нашего романа, наверное, не осталось ничего, чего бы мы не попробовали и, скажу честно, это было прекрасно.       Я был готов держать её при себе вечно. Такая непредсказуемая и всегда разная, она быстро запала мне в сердце, как не стыдно было это признавать. Я бы не назвал это любовью. Любовью общепринятой. О нет, это было что-то иное… Она была моим любимым питомцем, моей скверной девочкой, моей излюбленной игрушкой. И при этом она была истинной королевой, ангелом смерти, воплощенным грехом… Моя великолепная Беллатрикс была звездой, она затмевала всех прочих женщин для меня… Я испытывал колоссальное удовольстивие от обладания ею. Это было как... приручить Адский Огонь, не меньше.       При всём этом я не очень-то ей доверял. Она ведь была ненормальна, я отлично изучил её болезнь за десять лет романа. Её рассудок медленно, но неотвратимо пожирало безумие, она была очень больна, и я не мог поручиться, любит ли она меня искренне, или это лгут её демоны. Я не всегда понимал, серьёзна она или нет. Говорит ли разумно или это нашептывают голоса в её голове. С годами даже Рудольфус начал опасаться и сторониться её, поняв, что безумие давно пустило корни в душе его жены и теперь цветет вовсю… Растворились в годах прошлые поклонники, её перестали понимать родные и близкие, её разум горел всё сильнее, но я оставался с нею всегда. Потому что она была создана для меня. Никто другой не мог бы заботиться о ней так неустанно и так искренне, как я. И это чудовище не могло полюбить никого, кроме меня. Так мы и жили. Я, Беллатрикс, и её сумасшествие.       Верите или нет, но даже в восемьдесят первом году, когда я потерял всё, что имел, всё, чего достиг за годы неустанной работы, моей первой мыслью была Беллатрикс.       «Она сойдёт с ума. Окончательно слетит с катушек», - с поразительной ясностью думал я.       С каждым годом эта вера крепла во мне, ведь Беллатрикс оказалась в Азкабане. О том, чтобы её и без того расшатанный рассудок сохранился рядом с дементорами, можно было только мечтать. И всё-таки, как только я вновь обрёл тело, я бросил все силы на то, чтобы её вернуть. - Но, Милорд, никто не знает, в каком она состоянии, - осторожно говорил Малфой. – Может быть, что Беллатрикс уже совсем не сознаёт реальность… - Вытащи её оттуда живой или мёртвой, нормальной или безумной, или реальность перестанет сознавать твоя жена, - только и ответил я.       Что же, не прошло и нескольких месяцев, как Малфой осуществил побег Пожирателей Смерти из Азкабана. Видимо, страх за Нарциссу был хорошим стимулом.       И вот она оказалась со мной. Истощенная, измученная, с истерзанным разумом и счастьем в глазах она прижалась к моей груди, дрожа от трепета. Беллатрикс бесконечно шептала только одно слово: «люблю». И разве остальное имело какое-то значение? Она была уже не так красива, абсолютно точно совершенно безумна и неадекватна, она была опасна как для врагов, так и для меня – ведь Белла совсем не могла держать себя в руках. Но, мантикора меня дери, это была моя Беллатрикс, и всё-таки она меня любила. И я понял, что именно эта любовь удерживала её на краю пропасти, именно цепляясь за неё Белла смогла сохранить осколки разума. Так разве мог я не питать к ней особенную нежность после этого?       Вот и теперь, когда она, провалив задание в Министерстве, упустив Поттера и Пророчество из-под носа, наконец-то успокоилась и задремала на сгибе моего локтя, вместо того, чтобы обрушить на неё свой гнев, я лишь поглаживаю свалявшиеся черные кудри и с упоением вдыхаю запах её тяжелых духов. Я не люблю её. Не могу её любить, иначе с ума сойдём мы оба. Но всё-таки я спас её, раскрыв своё возрождение перед всем миром… Просто потому, что она – моя великолепная Белла.       Беллатрикс безумна. Сердце Рудольфуса давно разбито – он не может любить её такую, искаженную, изломанную, сумасшедшую. А я всё ещё стою на краю бездны и крепко держу Беллатрикс в своих объятиях. Если я отпущу её, если лишу своей любви, исчезнет последняя ниточка, связывающая её с реальностью. И если я сам шагну в это жерло бездны, если потеряю над собой контроль и признаю, что люблю её, мой рассудок тоже не выдержит и разлетится вдребезги. Потому что, так уж вышло, что любящие люди обычно следуют за предметом своего обожания всегда и всюду.