все пройдет

— Привет, мам, — Слава затягивается, стоя на балконе, — да, хорошо, да, — он улыбается, — Гена скоро придет, хочешь дам ему трубку? — он немного мрачнеет, но пожимает плечами. — Окей, тогда следующим разом.       У них в квартире душ сломан около месяца, Гена все обещает починить, но забывает, а Слава ждёт, потому что вызвать сантехника это выше их достоинства. Кто же заткнет пробоину?       Он включает телевизор, чтобы не слышать капающую воду, раньше её заглушало тиканье старых часов, остались от прежних хозяев, но часы тоже встали около месяца назад, батарейки валяются на тумбочке, но Славе лень все это делать, а Гена ещё не пришёл. На часах шесть часов утра, по телеку крутят фиксиков, Слава не спал дня три, он пьет растворимый кофе в гостиной.       Когда Гена придёт, он будет сидеть с ним на кухне очень долго, пить чай и рассказывать все, что происходило за месяц, пока Гены не было. Гена поймет, потому что… Ну просто Гена поймет.       Последний месяц его собеседники это телевизор, мама и хмурая продавщица в супермаркете.       Когда он просыпается около четырех вечера, ему снова звонит мама, как обычно. — Мам, мне не обязательно звонить каждый день, — улыбается он, смахивая пыль с подоконника, и тут же говорит, — знаешь, мам, Гена хочет купить цветы в горшках, думаешь, я смогу за ними ухаживать?       Он царапает ногтями безобразную бурую кляксу у себя на внутренней стороне ладони, шипя от боли. Он сдирает корку запекшейся крови, и вздыхает: все в норме.       Слава отключается, не услышав маминого ответа и спрыгивает с подоконника, чтобы заварить очередную кружку кофе.       Слава смотрит на застывшие часы, время на них 16:04, может когда действительно станет столько времени, откроется дверь с заедающим замком и Гена притащит свою жопу, и они будут сидеть на пыльной кухне, потому что Славе действительно есть, что рассказать. — Если бы я был Белоснежкой, — задумчиво говорит Слава, соскребая со стенок баночки остатки йогурта, — я бы никогда не просыпался. А ты, Ген? — Он склоняет голову на бок, не получает ответа, и говорит, — ты, Гена, пидор, — Слава злится, кидает чайной ложкой в сраную рамочку, которую Гена притащил, и в которую вставил единственную их совместную фотографию, какой же идиот, стекло трескается, а Слава тут же жалеет. Как там было? Сердце свыкнется, ум поймет.       Машинка пищит, и Слава забирает оттуда постельное белье, которое скоро прорвется от частых стирок.       Славин ум давно уже все понял, он с остервенением раздирает поджившую кожу на ладонях, потому что это то, что правильно напоминает о Гене.       Так, как нужно: ему больно и течет кровь, щиплется и все такое. Вот так он должен помнить о Гене, а не его блядским одеколоном, который Слава месяц пытается выстирать из простыни тайдом и своими слезами.       На телефоне болтается непрочитанная смска, которую он отправил Гене месяц назад. «Когда ты вернешься?»       Ответа нет уже месяц, и Слава думает, что это можно считать за «никогда».       Ты мог бы сказать прямо, Ген, я бы не обиделся, правда. — Все ещё можно пофиксить, — сообщает Слава, сжимая в руках сломанный ноутбук, который так долго ему служит, а Гена качает головой и просит выкинуть ненужный кусок железа.       Слава впивается грязными, от земли из горшка, ногтями в разодранные ладони, отгоняя наваждение. Ненужный кусок железа пылится на кухонном столе уже месяц. Слава не выдержал и купил какую-то поебень в горшке, главное, что она не запрещенная, ему совсем херово ждать Гену одному, кошку мама забрала ещё месяц назад. Продавщица привычно хмурится, безмолвно протягивая ему какую-то ментоловую хрень, которую Слава курит уже месяц, а он машет головой, улыбаясь. — Мне «Винстон». Что-то же должно меняться? — Подмигивает он женщине и закуривает прямо у порога. Домой не хочется потому, что около телека, в который Слава пялит сутками, не вкуривая смысла, потому что Гена так и не сказал ему пароль от своего ноутбука, вечно стоящего на зарядке, там, около телека, стоит их фотка в треснутой рамке.       Гена, наверное, не придет. Если бы хотел, давно пришёл.       Сердцу Славы, как и самому Славе, давно стоило бы привыкнуть к тому, что напротив имени Гены теперь всегда стоит глагол в прошедшем времени.       Когда звонит телефон, Слава вытирает руки о джинсы, и берет трубку. — Да, мам?       У них привычный разговор, про Славины дела, про то, как чувствует себя у мамы Славина кошка, что у Славы все хорошо, и что Гены снова нет дома. — Знаешь, мам, — говорит Слава, выходя на балкон. Внизу потихоньку начинает цвести зелень, а значит, что закончилась, наконец-то, тягучая зима. Закончилась. И Гена тоже, закончился. В прошедшем времени, — я бы позвал Гену, — на том конце женщина всхлипывает, слыша такие знакомые слова. Слава умирает там, один, потому что даже кошки у него теперь нет, когда она забирала её из, теперь только Славиной, квартиры, спросила: «Ты не против?» Я всегда буду против. — Я бы позвал, но он, кажется, вышел.       Слава знает, что мама без ума от Гены, у них это семейное. Он улыбается себе, ей, всем, и говорит, что очень хочет спать.       Слава стоит посередине комнаты, царапая ссадины, просто по привычке.       В комнате стоит тишина. Стоит телек на тумбочке, рамка с фотографией тоже стоит, пустая кружка из-под кофе, диван. Стоят красные генины кеды около дивана. А Слава падает. Он мешком падает там же, подминая один кед под себя, опираясь спиной о сидение, и думает, что плакать удел телок, он и не плачет, потому что он не телка, а не потому, что у него даже слез не осталось. — Я тебя забуду, — обещает он в пустоту.       Машины ведь могут убить. — Я тоже умер? — Спрашивает он у Гены, который по-турецки сидит на диване, и гладит его по голове.       У него синяки под глазами, он похудел, рядом со Славой его большой рюкзак в бурых пятнах, сам Гена — в пятнах, бурые кляксы на спине, груди, на рукавах, но самое большое — на левом боку, такое расплывчатое, Слава, конечно, помнит это пятно ещё ярко-красным. Все в комнате — серое, Слава серый, Гена серый, пятна на его майке — серые, а его кеды около дивана — ярко-красные.       Слава сдирает грязными ногтями корку с незаживающих ладоней, весь месяц только это напоминает о Гене так, как нужно, а не щемяще грудь, так, что хочется засадить туда нож. — Нет, Слав, — качает головой и морщится от повязки, неприятно стягивающей шею. — А почему тогда я тебя вижу? — Слава моргает и задает другой вопрос. — Нет, я тебя каждый день вижу, почему я с тобой говорю? А, Ген, я с ума сошел, да? Теперь ты всегда будешь рядом? Или ты меня заберешь? Или… — Слав, — прерывает Гена, — ты не умер, ты не сошел с ума, — он неловко обнимает его за шею, опуская подбородок на его макушку, — я просто вернулся домой. — Но ты же умер, — возражает Слава, резко оборачиваясь к Гене лицом, вырываясь из объятий, показывая вечно ссаженные ладони, как доказательство. — Иди нахуй, Фарафонов! — Вопит Слава, выдирая руку из пальцев Гены, ему абсолютно все равно, что они посреди дороги, он отворачивается, и ему в спину прилетает сильнейший удар, Слава падает, сдирая ладони об асфальт, — Ты чего творишь, — Слава оборачивается и все, что видит, испуганное и, почему-то разочарованное лицо Гены, — пидор… Кто-то кричит, а потом Слава понимает, что это он. — Я видел, — говорит Слава, задыхаясь, — видел эту ебаную тачку, — он цепляет Гену за майку руками, а тот вымученно улыбается, — я слышал, как я орал, Ген. — Я тоже слышал, — он перехватывает его руки, — успокойся, Слав.       Слава бьется головой об диван, чуть ли не воет. Он закрывает глаза, боясь, что руки, держащие запястья, исчезнут.       Но они не исчезают.       Гена сидит на их блядской кухне, сжимая в руках чашку чая, а Слава чуть ли не пляшет на месте, махая перебинтованными на ладонях руками, рассказывая о том, как он случайно разбил рамку, что купил им фиалки, и что старое постельное порвалось, мама забрала кошку, — А ещё у нас душ течет, Ген, — Слава оборачивается, но Гены на кухне уже нет, эта скотина валяется на диване, любовно прижимая к себе ноутбук. — Вызовем сантехника, — бросает он, вводя пароль. Слава недоуменно смотрит, а потом заходится в нервном смехе, от осознания: он ведь тоже так думал. — Как хорошо, что ты жив, — Слава зажмуривается, ему херово говорить такое, но тут же испуганно распахивает глаза, ему кажется, что он точно свихнулся, и Гена просто исчезнет, но тот даже не думает, быстро щелкая по клавишам. — Спасибо, что живой, — криво усмехается Гена, и видно, что он почему-то злится, Слава надеется, что не на него. Это же, блин, Слава виноват, это же… Слава глубоко вдыхает, даже думать о таком сложно. Это из-за него Гену сбила машина. — Ген, я, короче… — Слав, я пиздец устал, — говорит Гена, с силой захлопывая крышку ноута. — Где ты был ебаный месяц? — Выпаливает Слава, и хватает Гену за локоть, чтобы, наконец, закрыть глаза, зажмуривается. — В больнице, где же ещё, — он потирает шею, перемотанную бинтом. А потом долго говорит, изредка покашливая, рассказывает про больницу, про своё лечение, и про то, как он пытался сбежать с больницы, или хотя бы позвонить, но Славин телефон вечно был недоступен, — Прости, Слав.       У Славы сдают нервы, он захлебывается воздухом, рассказывает не про фиалки и кошку, а про то, как ему было хреново, как он раздирал себе руки, как рыдал над его ебучими красными кедами, а в конце своей истерики он жалуется, что даже не мог воспользоваться Гениным ноутбуком, оставляя последнего в недоумении, как же легко может человек менять темы.       Кажется, что не было этого месяца. Ничего этого не было, если бы Гена до сих пор не переваривал Славины вопли, пропустив его вопрос. — Что? — Какой пароль у тебя, еблан? — Повторяет Слава, сжимая рукав его майки. Гена молчит, отводя глаза, и бурчит себе что-то под нос, как какая-то девятиклассница: — Громче, блять! — Твоя дата рождения! — Выпаливает Гена, скидывая ноутбук с колен, и Славе так тепло, так, сука, хорошо, что его пробирает на смех, он думает «Что это за ванильная поебень?», а потом думает, что ему это нравится. — Пидорас ты, Слав, — заявляет Гена, пытаясь подняться с дивана, но Слава утаскивает его обратно.       Я думал, что смогу тебя забыть. Но теперь напротив твоего имени — глаголы в настоящем времени.