О процессе животворения

- разливаться полноводной рекой из слов, вязких и липких, пахнущих сыростью и гнилью... разливаться, орошая выжженные солнцем и покрытые толстым слоем пепла поля, чтобы после вырастали, расцветая под дождем и раскрываясь несмело, робкие цветы ириса. - терзаться невыносимой головной болью, метаться загнанным зверем, мучительно подбирая слова… сидеть, раздирая длинными ногтями хрупкий пергамент кожи, оставляя на ней разводы малинового варенья, и бормотать в полубреду что-то невнятное, непонятное, неуловимо мстительное. Застыть на секунду, не поверив, что пришло долгожданное облегчение… и, едва сдерживая позывы желудка взбунтоваться, нашаривать в темноте неверной рукой карандаш. А после долго извергать слова из самого чрева и впечатывать их, мрачные, больные и смердящие, в стенку… и обводить по контуру, как обводят трупы, рукавом вытирая испачканные пересохшие губы. И смотреть, сияя чернильно-провальными глазницами, и улыбаться улыбкой заправского маньяка. - ползти к краю, к бездонной, пылающей всеми красками не-осени, пропасти. Ползти, рычать, раз за разом впечатываясь лицом в грязь, глотать пыль и задыхаться. Вспоминать, кривя губы в горькой усмешке, что раньше были крылья, а теперь и крыльев нет, и чешуей еще не оброс… оттого и ползти неудобно. Но, все же, достигаешь самого края. Самого края мира, самого края себя, где-то там, далеко-глубоко внутри, под испещренными чужими взглядами и словами стенками полуразвалившегося колодца с затхлой и цветущей водой. Вставать на неверных дрожащих ногах, зная: еще один шаг вперед - и поглотит тебя эта пропасть, и захлебнешься чернилами давно издохшего гигантского спрута… и черная жижа будет сочиться из ноздрей, ушей и рта. Вставать… и рвать душу нечеловеческим воем-воплем, кричать в пустоту до звона в ушах, до тремора во всем теле. Выворачиваться наизнанку, разбавляя черноту под ногами яркими красками, добавляя чуточку света. И падать, выдыхая, на этом самом краю… опустошенным и счастливо улыбающимся. - слушать, слышать, чувствовать, как медленно и неотвратимо слова, подпитываемые чувствами, прорастают через поры в коже… назревают красными воспаленными гнойниками, уродуя чистые молочно-нежные холсты, и, разрываясь… устремляются ввысь причудливой свежестью деревьев, сплетающихся в волшебный Квебек или мистический Вайпуа. - собирать с мира по ниточке, наматывая тонкую, хрупкую пряжу снов непризнанных творцов на окоченевшие белые пальцы. Вплетать искристую паучью паутину в кислотно-серый туманный плед, вшивать теплым узором солнечные блики и громкое молчание костра, дотлевающего под серым равнодушным небом нездешнего мира. Ощущать на исколотых и замерзших руках приятную тяжесть теплой пушистой ткани и запускать в пока еще мертвый скелет чуточку живого пламени, чтобы вздымалось огненное сердце между ветвистыми ребрами и билось, разгораясь, в такт ветру. - вскакивать посреди ночи, поймав за хвост мелькнувшую внезапно нужную ассоциацию. Включать настольную лампу и разделывать себя, самоизучаясь, старым ржавым скальпелем увядших чувств и выпитых дней. Тянуть неизменно теплую руку к свежему надрезу и, не сомневаясь ни разу, рвать горячую, сладко пахнущую плоть, выпуская на волю рой черных бархатных мотыльков, и свежесть осеннего сада, пахнущего яблоками и влажной землей, и травянистую сырость сенных стогов, любовно вылизанных первыми осенними дождями. Смотреть, не отрываясь, на раны и кровоподтеки, слушать устало мерно капающие на пол капли алой густоты… не зашивать разрез долгое время, ходить по пустому полю и слушать, как ветер гудит в этой огромной зияющей дыре. А после, зашив-таки, дергать изредка рукой и ногой… просто так, просто чтобы послушать, как перекатывается внутри пустота, как бренчит двумя медяками, наполняющая до самого горла и неизменно больная.