give

      Цветы — венок, с размерами которого переборщили, и теперь он съехал ей на носик, когда-то веснушчатый, однако теперь, без солнечного света, побледневший, но не потерявший особенного для нее очарования. Санс вдыхает, с глухой, привычной болью, облепившей апатичной корочкой все мысли, закрывает глаза, и в его мысленных образах, встающих так близко и так далеко, она улыбается. Цветы не венок. Цветы — цветная повязка, навсегда положившая тень на ее теперь не веснушчатое лицо.       И в этом мало очаровательного. Фриск слепа.       Она слепа и напугана, когда ее оставляют без тактильного контакта: она тянет руку, усеянную редкими цветками, словно родинками, к его лицу и аккуратно касается. Сансу почти смешно — прикосновение такое нежное, словно это не его зубы поранят ее тонкую бледную кожу, а ее пальцы вот-вот рассеют его в пыль.       — Ты уверена?       — Я люблю тебя, — вместо приевшегося согласия повторяет она. Так мягко, так доходчиво и так четко в то же время. — И я хочу почувствовать, раз больше не могу видеть.       — Хех, — Санс тушит свет.       Он ни за что не сделает ей больно, он рассыплется в пыль, выбьется из сил и проигнорирует себя, но отдаст все то, что она успела ему дать. Вдвойне. Ей не понадобится стоп-слово.       Скелет покладисто льнет к ее руке, наслаждаясь невесомым прикосновением, аккуратно обнимает за талию. Ее жизненное тепло и решимость обжигает сознание.       — Ляжем? — предлагает, будто бы не ощущает ничего постыдного; в ее словах светлая безгрешная простота, что заставляет его чувствовать провалы в ощущениях, расползающиеся слабостью в пустой груди — его слабость и есть Фриск. Он уже принял это.       — Разреши? — и он с колебанием, обрывающимся ее одобряющей улыбкой, отрывает ее от пола, неся к кровати, устеленной найденными в кладовке старыми подушками и одеялами, облаченными педантичным Папирусом, в своем неизменном стиле в чистые наволочки и пододеяльники. Санс нависает над ней и ловит себя на том, что хочет в большей степени просто обнять ее и заснуть рядом.       — Поцелуй… меня? — просяще звучит слабым голосом.       — У меня нет губ, — напоминает Санс, но наклоняется, чтобы прислониться зубами к ее лицу. Это длится несколько секунд, пока ее ладони оглаживают его череп, словно исследуя трещенки и шрамы, оставленные этим миром.       — Мне все равно, — ее губы трогает умиротворенная улыбка. — Мы можем пойти дальше? — возможно, звучит нетерпеливо, но Сансу откровенно плевать.       — К-конечно, — выдыхает, — я сниму твой свитер?       — Там есть несколько цветов… лучше не оставайся в долгу, хорошо? — она с его помощью принимает сидячее положение и трепетно, неуклюже растягивая в сторону ткань, поднимает одежду вверх, медленно расставаясь с ней. Санс наблюдает, автоматически стягивая красную роспись пряжи, боится упустить хоть одно движение, стремясь впитать каждое как инструкцию к бережному обращению. Санс не умеет быть таким же нежным, как она, но ощущает удушающее желание научиться.       Проходит больше тридцати секунд, и незрячая холодная темнота пока что только метаморфически начинает стягивать ее цветами за шею и Фриск стремится ослабить петлю, шаря рукой в поисках чужой руки. Но натыкается на ребра.       — Вау, аккуратнее, милая, — комментирует сдавленно скелет, не ожидавший прикосновения, только сейчас, скинувший в сторону свитер, — они немного в трещинах, — говорит голосом, совершенно не заботящимся об этом факте.       Фриск слегка хмурится, движениями без напора, с легкостью взмахов крыльев бабочки ощупывая выступающие поврежденные кости, аккуратно двигаясь к грудине, затем поднимаясь к лицу и сравнивая ощущения, выстраивая картину в голове.       — Как я могу сделать тебе приятно? — этим вопросом она вгоняет его в тупик, разрисованный вдоль и поперек смущением и красной краской.       — Я буду чертовски счастлив, если смогу просто сделать это с тобой, милая, — отвечает он, обнимая и зарываясь носовым отверстием в ее волосы. Цветочный запах смешался с ее, таким родным, но, с грустью думает Санс, он уже и не уверен, каким именно тот был до всего этого приключения, отнимающего ее жизнь по капле. — Вызови свою душу, пожалуйста?       Девушка легко улыбается и с кивком выполняет просьбу, формируя напротив груди красное сердце, светящееся и странное по структуре, пока скелет аккуратно устраивает ее на своих не слишком мягких бедрах, осматривая чужое тело, едва сожалеющим взглядом останавливаясь на пока еще редких шрамах и — цветах, прорастающих на ключичной впадине и под грудью.       — Ты сделаешь то же самое? — она выглядит так доверчиво, так открыто, что Сансу кажется: он прыгнет с обрыва в Вотерфолле, если она скажет, что это безопасно. Именно поэтому ему не страшно перехватить одну из ее рук и направить в свою грудную клетку, где горит нетерпением отливающая алым душа. Скелет выгибается в спине, чтобы ей было легче, наблюдает за ее покрасневшим от понимания происходящего лицом и ловит себя на том, что его скулы вовсе не лучше. — Сейчас она твоя, хах, любимая… — чувствительность от сжатия разносит по телу волну жара и дрожи, заставляя прерваться и закрыть глазницы, чувствуя, как все его существо отдаляют от тела. — Гх.       — Все в порядке? — неуверенно зовет.       — Да, в полном. Пожалуйста, продолжай, ах, — он чувствует, как она подчинятся просьбе и вновь пытается несильно сжать душу, явно недооценивая пластичность последней. Одной рукой ей неудобно, другой же она продолжает держать свою. Санс не спрашивает, но, вновь целуя девушку на свой манер, он аккуратно забирает предложенный ему дар и, внимательно следя за острыми частями своих пальцев, пытается найти ее чувствительные точки. Это заставляет тело девушки напрячься и, взявшись за его душу обеими руками и прижав ту к груди, выгнуться в спине, в конечном итоге не удерживая баланс и падая на матрац, судорожно хватая ртом воздух и рвано дыша. Ее покрасневшее лицо радует скелета, выступает поощрением и мотивацией к дальнейшим действиям. Он улыбается и мычит, заглушая стон, когда чувствует, что она не собирается ему уступать. — Можешь сжимать, хах, сильнее.       Фриск не считает должным отвечать, только послушно нажимает пальцем на кончик души, проникая внутрь, касаясь жаркого ядра магии, вызывая у скелета, опустившегося к ее небольшой груди, сквозь кожу которой просвечивают ребра, что, кажется, хрупче даже его, чтобы провести по изгибам созданным красным языком, дрожь и сдавленно удивленный стон.       Она снова спрашивает, все ли в порядке. Он снова умоляет продолжать.       Девушка тихо стонет, когда он, дойдя до бедер, вместо того, чтобы снять шорты, проводит языком по оголенному и беззащитному сердцу, и, словно импульсы по нервам, чувства расходятся по ее существу, распаляя, но не доводя до пика.       Неясные мутные тени облаков с ограниченных подземельем небес касаются их тел прохладой. Санс останавливается и смотрит с нежной внимательностью, которую не может спугнуть даже желание в его глазах и разгоряченная несдержанность в действиях. Фриск не видит этого, и тянется свободной рукой к его руке, чтобы переплести пальцы, сбросить петлю страха — страха остаться в одиночестве.       Она всегда выглядит беззащитной, словно чудом оставшийся жить на протоптанной дороге цветок, но она никогда еще не позволяла признаться даже себе, что со слепотой так сильно стала нуждаться в источнике света. Или хотя бы в мутных тенях.       И этот слабый свет, который позволяет окружению отбрасывать тени, — Санс. И он это знает, он это принял, как принял ее в качестве своей слабости.       И это чувство, что он нужен, — взаимно. Оно разрушает криво надстроенный панцирь, чтобы оставить его почти таким же, как она и как он — в далеком детстве.       Это ощущение открывает в нем новую грань своей к ней привязанности, чем уже даже не делает больно.       Фриск во тьме, облеплена и охвачена ею, но прикосновения создают нужные ей очертания фактуры и ощущение, что она еще существует. Фриск помнит, как выглядят цвета, как выглядит ее любимый Санс; и его, тоже задавленного тьмой, но уже вечерней, она представляет необыкновенно живо; представляет — и снова касается. Его руки — и его души.       Между ног у Фриск влажно, тянет неприятным физическим желанием, но тело с душой уже испытывает неописуемое удовольствие — и этот контраст сводит ее с ума, заставляет терять осязанием мир вокруг, окунаясь в чувства, как в воду, сквозь ее же толщу оставаясь понимать мир в то мгновение.       Спустя него она больше не может терпеть и стонет:       — Больше! П-пожалуйста, Санс, я хочу больше!.. — она прикрывает покрасневшее от прилива крови к коже лицо ладонью и выдыхает, когда Санс останавливается, шокированный и непонимающий.       — Сладкая, — надломанным от возбуждения низким голосом начинает сдавленно он, — дальше только слияние душ. Ты уверена, что хочешь этого?       — П-прости, — первым делом она извиняется, пытаясь выровнять дыхание, тянется к нему, желая объятий, чтобы усилить их контакт, и Санс подчиняется, с аккуратностью избегая цветов. — Но я… я немного не то имела в виду.       — Кажется, я понимаю. Ты же не состоишь из магии в полной мере…       — Да, мое тело имеет более физическое происхождение, — она прикусывает нижнюю губу и ждет его реакции.       Санс смотрит ей в лицо, чувствуя как ее рука, пальцы которой до сих пор сплетены с его костями, чуть сжимается от напряжения:       — Милая, мне так жаль, но я знаю о вашей физиологии слишком мало… — и скелет пытается дать ей понимание ее же невиновности.       — Позволь мне тебя направлять? — ее молящий голос так тих и слаб, а она сама дрожит, и, до того не имеющий возражений Санс, видя это, готов подчиняться беспрекословно, при этом рассказывая ей об этом на повторе. Он целует ее, а она, разъединив их руки и положив свою ему на скулу, шепчет прямо в зубы: — Хотя слияния душ я тоже против не буду.       — О, о боже, — скелет чувствует, как краснеет, словно последний извращенец, и отводит взгляд от ее мягких черт лица во тьму. А она словно чувствует это, хихикая.       Отдает ему его душу и снимает с себя шорты, затем простые белые трусики, полностью открытая и в совершенстве хрупкая в этом положении.       Оказываемое ему доверие всегда будет поражать и одновременно делать его счастливым.       — Ты готова? — шепчет он, прижимаясь своими ребрами к ее груди, позволяя чужому телу быть настолько близко к нему, насколько даже брату в далеком детстве не позволял (по крайней мере, на них всегда была одежда).       Санс получает утвердительный ответ, и с ювелирной аккуратностью прикасается своей душой к ее.       И это просто, черт возьми, так приятно. В большей степени морально, чем физически — Санс клацает челюстями над ухом девушки и пытается заглушить стон, но получается крайне плохо.       Вот кульминация их возможной близости: их души не просто принадлежат друг другу, они в слиянии абсолютного доверия, в общих боли и радости. С возможностью доступа к эмоциям, чувствам и даже воспоминаниям друг друга.       И понимание этого выносит скелета куда-то за пределы этой комнаты, пока его тело пробивает крупная дрожь все еще некоторой незавершенности, но приближающегося конца.       — Санс, — она хнычет, тотчас обращая на себя все сейчас возможное внимание. — Санс, я… я не м-могу.       А Санс и так чувствует это, в мыслях извиняясь.       — Я здесь, милая, я с то-о, ах, тобой, — он сбивчиво пытается провести костяной ладонью по ее теплой коже, надеясь, что эта дополнительная стимуляция сможет приблизить ее к пику, но она дрожащими руками, окольцованными браслетами из цветов, перехватывает ее и направляет между своих ног; она трется, дрожит и доверчиво льнет ближе, направляя один их его пальцев к своему клитору. — Аха, а здесь влажно, да? — шепчет он ей на ухо, заставляя смущенно застонать и начать извиваться от ощущений, когда он сразу берет сильные темпы стимуляции. — Вот так, милая, — их души начинают пульсировать, и скелет чувствует, что они оба скоро закончат.       — Люблю тебя, — в упоении шепчет она снова, сжимая руки за его спиной в объятьях, и вскоре — с содроганием ощущая разрядку.       — Я тоже, Фриск, — принимая на себя некоторую долю ее чувств, скелет дрожит и чувствует, как через секунду наступит спуск. По неясной причине выступают слезы, скелет закрывает глазницы.       И…       Перед ним бескрайнее синие небо, больше не скрытое барьером, пускающее в начало Руин рассеянное солнечное тепло и свет.       Пустота в его голове. А затем…       — Чертов сон?.. — неверующе бормочет. — Нет…       Нет-нет-нет-нет-нет-нет.       В исступлении он бьет кулаком по застеленной цветами земле. Удар. Еще один. И еще.       Теперь ясно откуда слезы: от осознания неизбежного и от ускользающего, невозможного расклада, когда они могли бы быть счастливы.       Санс сжимает ткань футболки на груди, где бьется душа, наполненная болью, давящей всякое возбуждение. Всего лишь сон.       Он боялся себе признаться все это время, что слова, вертящиеся в голове и наконец обличившие себя во сне, окажутся правдой.       Он любит ее. Любил.       А она ответить взаимностью теперь может только в фантазиях.       Он опускает кулак на изувеченные гневом цветы на этот раз аккуратно. Смысла нет думать об этом.       Но это несправедливо.       Используя короткий путь, он ищет место, которое поможет забыться. Сны, например, на благо и на счастье, имеют такое свойство. А насчет остального… скелет может лишь надеяться.

***

      — Фриск… он, кажется, чувствует себя хуже.       — Мне жаль, Флауи, — призрак горбится и вздыхает.       — Может, вернешься?       Она улыбается, грустно и так измученно, что цветок осекается и клянется, что в жизни об этом больше не заговорит.       — Лучше уж тогда не напоминать о себе вовсе.       И ее, и так прозрачную, поглощает тьма.