За пределами вероятного

      В семь лет мир Киллиана Джонса вдруг перестал играть красками. Всё стало черно-белым, резким и тусклым. Мать, ласково поглаживая Киллиана по спине, объяснила: когда он встретит свою родственную душу, мир снова приобретет цвета.       В двенадцать он заметил светловолосую девочку, бесстрашно карабкающуюся на высокую яблоню в соседском дворе. Стоило их взглядам встретиться, как мир Киллиана Джонса стал зеленым, словно сошел со страниц сказки об Изумрудном городе. Спустя миг всё вокруг засияло миллионами оттенков — с непривычки Киллиан прикрыл глаза, стараясь избавиться от рези.       Девчонка, видимо, не испытывала никаких проблем — удобно устроилась на ветке и, подмигнув Киллиану, стала разглядывать рубиново-красные плоды.       — Эмма! — послышалось издалека. — Эмма!       Понимающе улыбнувшись Киллиану, девчонка ловко спрыгнула с ветки и помчалась к дому.       Это был единственный раз, когда он видел ее. Потом он спросил у дочки Фростов, Эльзы, куда исчезла Эмма, и та со слезами на глазах сказала, что её вернули в детский дом. Своим поступком соседи лишили Киллиана шанса обрести друга, обрести любовь, пусть тогда он в полной мере и не понимал этого. Киллиан лишь надеялся, что Эмма, как и он, теперь наслаждается великолепием окружающего мира.       С тех пор он мало интересовался историями о родственных душах, а после смерти матери ему и вовсе стало не до глупых рассказов о счастье и любви -Киллиану не было никакого дела до историй, о которых судачили знакомые девушки или трубили в прессе — о невероятных совпадениях и прочей чуши.       Поэтому Киллиан никогда не задумывался, откуда и почему берутся татуировки соулмейтов. Впрочем, ему некогда было задумываться. Его первая кража случилась в шестнадцать. Тогда же он впервые пригубил ром. К двадцати одному он со своей бандой обчистил десяток сейфов, квартир, банковских счетов. Он не особенно разбирался, у кого крадет. После гибели Лиама некому было наставить его на путь истинный. И Киллиан Джонс выбрал для себя преступный.       В двадцать один всё изменилось. Кто-то в этом возрасте только начинает пить, а Киллиан твердо решил завязать со спиртным. Когда после очередной полупьяной вылазки он вернулся с простреленной рукой, а его приятель Сми не вернулся вовсе. Тогда Киллиан понял, что это дно. Пять лет он ходил по краю. Пять лет он, Сми и Скарлет успешно изучали жертв, проникали и грабили. Пять лет им сопутствовала удача. Но и она, кажется, отвернулась.       Залечив руку (залечить ее толком не удалось, и раздробленная кость на мизинце срослась неправильно, лишив палец подвижности), он навсегда попрощался со своими подельниками и уехал в Мексику.       Тогда жжение на груди выявило ее — татуировку на груди. Затейливо выведенное «Свон». Теперь Киллиан знал фамилию той самой Эммы — и при желании мог бы найти свою родственную душу.       Видимо, Вселенная посчитала, что даже такие, как Киллиан Джонс, могут получить свое «долго и счастливо».       Проблема была в том, что Киллиан считал иначе.

***

      Татуировка Эммы Свон появилась в двадцать восемь, когда она решила остаться в глухом городишке под названием Сторибрук, затерянном в лесах штата Мэн. Сюда её притащил отданный десять лет назад сын. Мальчишка выглядел таким несчастным, что сердце Эммы сжалось, и она не смогла оставить Генри во второй раз.       Когда на груди появилось «Капитан», начертанное старомодным и едва различимым шрифтом, Эмма выругалась сквозь зубы и с того дня носила водолазки, не позволяющие увидеть татуировку. Гнев и злость не помешали ей предположить, что Вселенная вдруг поменяла планы, сделав ее идеальной парой не мальчишку, который семнадцать лет назад вернул краски в ее мир, а кого-то другого. Эта мысль не выдержала спора с интуицией Эммы и бесследно исчезла, не оставив даже капли сомнений.       Однако Эмме совсем никто не был нужен — даже человек, с которым ее душа оказалсь бы в гармонии. В ее жизни было достаточно боли, чтобы она успела понять: Вселенная играет не за команду Эммы Свон.       Она обходила стороной пристань, избегала спортивных мероприятий, предоставляла Грэму разбираться с любыми военными, появлявшимися на пороге полицейского участка Сторибрука — она всеми способами избегала встречи с капитаном, кем бы он ни был.       (Это было глупо: как знать, быть может, у него на груди написано «шериф», и при встрече он не поймет, что судьба свела их снова?)       Но совсем не думать о мальчишке с глазами цвета полуденного неба не выходило. Только не в городке, где количество нашедших друг друга родственных душ на единицу площади в разы превышало среднестатистическое по США. Только не глядя на Мэри Маргарет и Дэвида, взявших над Эммой негласное шефство.       Но Эмма была упряма: никто, даже Вселенная, не вправе указывать ей, кого любить, а кого ненавидеть, и, зная свое счастье, помня, сколько раз ее бросали, унижали и подставляли, Эмма была уверена, что тот мальчишка стал полнейшим идиотом и ублюдком. Только такая идеальная пара могла ждать Эмму Свон. Впрочем, проверять у нее тоже не было никакого желания.       Ей и одной было хорошо — особенно теперь, когда в ее жизни был Генри. Эмма раз за разом отклоняла приглашения на свидания от Грэма и Августа. А что если кто-то из них окажется капитаном школьной сборной по футболу? Такого она допустить не могла.

***

      Киллиану было плевать на то, что у Милы не было татуировки. Он не особенно надеялся, что у них будет свой счастливый конец. Он знал, что миссис Голд сбежала от мужа, оставив в США семью. Мила тосковала по сыну, но это, пожалуй, единственное, что омрачало их отношения.       Киллиан Джонс ухмылялся, когда она просила его показать созвездие Лебедя. Он не знал, сколько в ее словах правды, а сколько желания стать его родственной душой, но ему было безразлично: их любовь была пылкой и яркой, она сияла ярче всех маяков, которые могли указать путь небольшому судну, на котором Киллиан устраивал морские прогулки для туристов.       Киллиан шутливо отдавал честь, когда Мила называла его капитаном, проглатывая горечь, появляющуюся при упоминании этого слова. Причиной тому было осознание, что он — не ее капитан, как бы это ни было печально.       Однако их сверкающий шар из страсти и привязанности разлетелся вдребезги, когда Миле позвонил муж. Киллиан не стал подслушивать, но выражения лица любимой и ее треснувшего голоса было достаточно, чтобы понять: он теряет любимую, проигрывает судьбе, возвращающей Милу к больному ребенку и мужу.       Но проклятой Вселенной этого показалось мало.       Пока Мила лихорадочно металась, собирая чемодан, а Киллиан бронировал билет до Нью-Йорка, на ее безымянном пальце появилась татуировка — рыже-желтое, отливающее золотом кольцо. Замершие над клавиатурой пальцы Киллиана налились свинцом. В голове зашумело, а голове раздался мерзкий шепот, оглашающий очередное поражение Киллиана Джонса. Да, он уже не удивлялся: для таких никчемных и брошенных людей счастье, даже короткое, за пределами вероятного.       Мила Голд не была его. Первая за многие годы стопка рома помогла ему принять этот факт. А еще Киллиан впервые был благодарен Вселенной: не появись на руке Милы татуировка, он, лелея самою робкую из всех возможных надежду на совместное будущее, безрассудно последовал бы за Милой в США, рискуя попасть под арест.       Мексика стала его убежищем еще на долгие двенадцать месяцев — пока Киллиан ожидал окончания сроков исковой давности.       К концу бессмысленного одинокого года он ненавидел эту страну и при первой же возможности продал свое суденышко и отправился в США.

***

      Еще вчера самой большой проблемой Эммы был нежданный поцелуй от Грэма, его полные надежды и восхищения глаза.       Следующий день принес слезы, нескончаемые часы за дверями операционной и гневные взгляды сидящей рядом Реджины. А еще этот день принес новость, что Грэм не перенес операцию — его аневризму диагностировали слишком поздно…       Кажется, они с Реджиной выплакали все слезы, которым не позволяли пролиться долгие годы. Говорят, горе и алкоголь сближают — и скорбь по Грэму, сдобренная не одной стопкой текилы, положила начало если не дружбе, то подобию понимания между шерифом и мэром.       Недели перетекали в месяцы, жизнь в Сторибруке шла своим чередом: Ноланы ждали первенца, Эмма утихомиривала Лероя и Скарлета, то и дело устраивавших драки в «Кроличьей норе», а Реджина к всеобщему удивлению нашла своего соулмейта в лице Робина. Они были невероятны вместе. В чем-то даже ярче Мэри Маргарет и Дэвида, много лет считавшихся самой красивой и гармоничной четой в городе. Позавидовав очередной паре родственных душ, Эмма впервые за время своего упрямого отказа в поиске «капитана» задумалась, что может быть, стоит попытать судьбу еще раз. Но вместо поисков второй половинки, Эмма отважилась сделать то, на что раньше не хватало мужества и ответственности. Ее новой целью стало удочерить девочку десяти-одиннадцати лет. Эмма прекрасно помнила, как сама мечтала обрести семью, но подросткам предпочитают малышей и новорожденных, и она сама за годы скитания по приемным семьям и детским домам раз за разом оставалась за бортом. Теперь Эмма хотела воплотить в жизнь мечту какого-то ребенка. С появлением в ее жизни Генри уверенности в том, что у нее получится, стало гораздо больше.

***

      Осесть в Бостоне оказалось для Киллиана едва ли не лучшим решением в жизни. Город, совершенно не похожий на Чикаго, где осталось слишком много плохих воспоминаний, походил на благополучно устроившегося в жизни американца — здесь можно было и наслаждаться тишиной, гуляя по паркам, и любоваться океаном, грея озябшие пальцы о стаканчик кофе, и веселиться до упада в клубе или в баре. Всё в меру, всё по вкусу.       Но больше всего Киллиану нравилась в Бостоне то, что здесь он обрел первого за долгие годы друга. Да, у него были приятели-мексиканцы, но ни с одним не было так здорово общаться, как было беседовать с Белль.       Возможно, всё дело в том, что она сама не зная того, помогла Киллиану избавиться от чувства вины.       Когда он анонимно перевел первую сумму на счет детского приюта, где Белль по выходным читала детям книжки, с его души упал первый, из тонны сложенных там, камень.       Киллиан не строил иллюзий, что он когда-нибудь сможет искупить вину перед теми, кого обворовывал много лет подряд, но отдать всё, что ему досталось в наследство от покойной тетки, тем, кто беззащитен и нуждается в помощи, казалось правильным, благородным поступком.       Он утешал себя мыслью, что даже если он лишил кого-то денег на колледж или фамильной драгоценности, то оставленным на произвол судьбы детям они нужнее.       Общение с Белль заставило Киллиана иначе взглянуть на образование. Школу он бросил еще в 16, когда они с Уиллом начали промышлять воровством. Глядя на библиотекаря, Киллиан решил восполнить пробелы в знаниях. В конце-концов ему нужна профессия.       Три года он посещал вечернюю школу. Еще два — курсы в колледже. Перебиваясь заработками бармена и ночного сторожа, он вел скромную жизнь. И впервые был спокоен.       Пустоту в сердце Киллиан заполнял книгами и общением с сиротами. Такое половинчатое счастье, по его собственному мнению, — это максимум того, что отвела ему судьба.       Пока Вселенная не напомнила о себе самым коварным образом.       Киллиан перелистывал очередной журнал, пытаясь найти статью о новых требованиях судоходства в малых портах, когда его окликнула Белль.       — Киллиан, у меня к тебе просьба.       Оторвав взгляд от журнала, Киллиан повернулся к библиотекарю и улыбнулся:       — Для тебя что угодно, лапочка.       Белль закатила глаза, но тихо продолжила:       — Мне нужна пара на благотворительный вечер…       — Без проблем. Когда?       Через три дня, пятничным вечером, Киллиан вел Белль под руку через огромное фойе концертного холла.       Киллиан улыбался от уха до уха: провести вечер в обществе красивой женщины (пусть и всего лишь друга), общаясь с толстосумами, которые в попытках перещеголять друг друга выложат немало средств на благотворительность — приятное разнообразие в череде скучных вечеров в обнимку с книгой или ноутбуком.       А затем гардеробщик принял их верхнюю одежду, и вечер перестал быть приятным.       На плече у Белль красовалась татуировка, которую Белль сама бы сделать не отважилась — витая надпись «Валет» внутри сердца — это не то, что ждешь увидеть на коже утонченной особы вроде Белль.       Но голова Киллиана шла кругом по другой причине: точно такая татуировка была у Скарлета.       — Белль, лапочка, ты выглядишь прекрасно, — натянув улыбку, выдавил Киллиан, делая вид, что осматривает приглушенно-желтое платье спутницы.       Мысли в отчаянии разбегались.       Скромно улыбнувшись, Белль поблагодарила за комплимент, и они проследовали в зал, гудящий от разговоров и смеха.       Лишь после третьего бокала шампанского Киллиан нашел в себе силы спросить, как Белль относится к идее найти свою родственную душу.       Киллиан боялся смотреть ей в глаза.       — Хочешь сказать, что ты… Что у тебя такая же? — прикоснувшись пальцами к плечу, нервно поинтересовалась Белль.       — Нет, нет! — поспешно заверил ее Киллиан. — Просто я знаю человека, у которого такая же татуировка.       Так спустя два месяца поисков по старым (и до боли неприятным) связям Киллиан обнаружил себя звонящим Уиллу Скарлету.       Еще через неделю после звонка Белль выбралась на выходные в находящийся в дебрях Мэна городишко с идиотским названием Сторибрук.       (Надо ли говорить, что название городка привело библиотекаря в восторг?).

***

      Амелия была чудным ребенком, и Эмма всё больше привязывалась к голубоглазой светловолосой девочке. Родители Амелии погибли, когда ей было восемь. Эмма познакомилась с ней во время самого первого визита в детский дом, и уже несколько раз забирала к себе.       Эмма не искала каких-то знаков выше, просто хотела убедиться, что Амелия хочет остаться с ней, не сбежит, как это делала сама Эмма.       Поговорив с Генри, который к удивлению Эммы не выказал никаких признаков обиды или ревности, она приняла решение. Спустя три дня после душераздирающего прощания с Амелией, Эмма вернулась в Бостон и направилась прямиком к заведующей детского дома. В руках она сжимала папку с документами на удочерение.       Каково же оказалось удивление Эммы, когда ей сообщили, что несколько дней назад кое-кто подал запрос на удочерение Амелии.       Эмма молча смотрела на заведующую и надеялась, что в ее взгляде читается осуждение. Почему из всех сирот именно Амелия оказалась нужна кому-то еще? (Почему сотрудники вообще допустили такое?)        Эмма в миллионный раз напомнила себе: Вселенная играет против нее, не позволяет даже обрести счастье материнства. Неужели Эмма Свон не достойна даже такого?       Сердце Эммы бешено стучало в груди. Ребенок ведь не игрушка, не вещь. А заведующая, похоже, забыла, что не только дети, но и потенциальные родители прикипают душой к сиротам.       И, конечно, голос, отдаленно похожий на голос мэра Сторибрука, напомнил, что ей, одиночке, не выстоять в битве с идеальной супружеской парой (воображение услужливо нарисовало гротескный образ Ноланов).       Словно заранее признавая поражение в этой борьбе, Эмма умоляюще посмотрела на заведующую и спросила:       — Можно мне хотя бы с ними поговорить?       — С ним, — усмехнувшись, отозвалась та. — Киллиан Джонс. Я найду вам его номер.       Хмыкнув, Эмма взглянула на перебирающую бумаги пожилую даму. В этом сражении у нее всё-таки были шансы.