За пределами вероятного

      Встречаться с Эммой Свон — это лучшее, что могло случиться с ним в жизни. Киллиан не знал, сколько в его любви к этой потрясающей женщине маленьких трюков Амелии, «незаметно» пытавшейся свести его с приемной матерью, сколько проделок судьбы, а сколько — невероятного везения.       Иногда Киллиану казалось, что весь странный городишко под названием Сторибрук в курсе их с Эммой отношений. Генри, к примеру, раскусил его в самую первую встречу. Его приемной матерью была мадам мэр, Реджина Миллс, и утаить такое от ее сына было невозможно. К счастью, мальчишка благосклонно принял тот факт, что Киллиан не желает напугать Эмму своим переездом в Сторибрук, пусть сделать он это планировал ради работы и Амелии.       Эмма не хотела выбираться из их уютного кокона, ей было комфортно с ним, Амелией и Генри, а Киллиан принимал ее условия, не давил, внимательно выслушивал те крохотные обрывки информации об ее прошлом, которыми она делилась. Но чем ближе они становились, чем чаще они оставались наедине, уложив Амелию спать, тем тяжелее становилось нести груз недосказанности. Будь на месте Эммы другая женщина, Киллиан не страшился бы реакции на татуировку или на признание, что он с первой встречи знал, кто она такая. С Эммой всё было иначе. Она чувствовала чужую ложь, и каждый раз, когда Эмма заглядывала ему в глаза, она, казалось, видела там всю тьму его прошлого, все зародыши лжи, весь эгоизм, каждый недостаток и порок. Это не давало Киллиану забыть о том, кем он был большую часть своей юности. Но Эмма делала его лучше — своей заботой, пониманием и добротой. Теперь Киллиан был способен любить весь мир, пусть центром его притяжения оставалась Эмма Свон и ее дети. Благодаря им он чувствовал себя целым, любимым, значимым: жизнь Киллиана Джонса, быть может, совсем не важна в масштабах Вселенной, но важна для Эммы Свон. И если любимая хочет видеть его счастливым, то он постарается стать достойным своего счастья.       Омрачало настроение Киллиана и то, что Эмма не доверяла ему до конца. Нет, он не ждал простых отношений — ни один из них не мог похвастаться покладистым характером и отсутствием демонов прошлого — иногда Киллиан просыпался в холодном поту, когда ему снились сцены их со Сми и Скарлетом преступлений. Многослойная броня Эммы, которая становилась толще крепостных стен при упоминании Нила, была не из тех, что можно снять одним махом или признанием в любви.       А еще они оба вздрагивали, когда кто-то непроизвольно или намеренно касался татуировки…       На второй день после Рождества его разбудила телефонная трель. Спросонья Киллиан даже не сразу сообразил, что звонит Эмма. Дрожащим голосом она сообщила, что Амелия заболела. Сознание Киллиана затопила паника и тревога — за любимую и за ее дочь (за их дочь, как он давно считал). Но Эмма просила его приехать не потому, что не в состоянии позаботиться о больном ребенке, а потому, что беда, в полном соответствии с поговоркой, не пришла одна — поиски пропавшей несколькими часами назад Алекс, скорее всего, не ограничатся обзвоном друзей, и Эмме придется стать шерифом Свон. Киллиан внимательно выслушал любимую, нутром ощущая, что эти события станут толчком к уничтожению их непроницаемого мирка — он понял, что с него довольно недосказанности. Киллиан своим желанием не спугнуть Эмму, замолчав важную часть правды, связал себе руки и теперь, когда он особенно был нужен Эмме и Амелии, был вынужден томиться в своей квартире, нервно меряя шагами гостиную. Он мог бы стоять на пороге ее дома через десять минут, а вместо этого принял долгий душ, позавтракал, методично пережевывая каждый кусочек бекона, и нарочито медленно оделся. Перед тем, как направиться к дому Эммы, он, как обычно, проехал несколько километров за черту Сторибрука и вернулся в городок. Он надеялся, что этот трюк он использует последний раз.       Тот его день был наполнен переживаниями, измерениями температуры, беспокойным голосом Эммы, сонным бормотанием Амелии, то просыпающейся, то проваливающейся в сон.       Эмма вернулась незадолго до полуночи. Уставшая, измотанная, она чмокнула Киллиана в щеку и, проверив Амелию, направилась в душ. Киллиан тем временем разогрел сэндвич с жареным сыром и заварил чай. Спустя четверть часа они устроились на диване, и Эмма начала пересказывать ему события дня. Александра, как выяснилось, решила проведать живущую на окраине леса сестру Эшли, Клоринду: дети верят в чудеса и желают быть миротворцами — особенно в Рождество. Но выходка Алекс не просто не помирила рассорившихся сестер Бойд, а заставила их ещё больше презирать друг друга.       Как бы Киллиану ни хотелось, он не мог ошарашить Эмму своими новостями после такого тяжелого, безумного дня. Он решил рассказать ей следующим утром. Но насколько возможно, что план Киллиана Джонса воплотится в жизнь? О, у судьбы есть точный ответ: это — за пределами вероятного.       Усталость начала брать верх, и Эмма, дожевав свой ужин, потихоньку стала засыпать. Убедившись, что ее сон достаточно крепкий, Киллиан сделал попытку подняться и уйти, но Эмма лишь сильнее его обняла и невнятно попросила остаться. Кто он такой, чтобы отказывать ей?       На тот момент Киллиану Джонсу казалось, что его план — продержаться всего одну ночь — идет как по маслу. Так было ровно до тех пор, пока Эмма не стала покрывать легкими поцелуями его шею и подбородок. Пытаясь перехватить инициативу и не дать происходящему зайти слишком далеко, Киллиан накрыл ее губы своими. Его ласка была медленной, нежной, почти ленивой, но Эмму это определенно не устраивало. Ее рука оказалась у ворота рубашки Киллиана. Ее тонкие пальцы заскользили вниз, вдоль застежки.       Тело Киллиана среагировало на ее прикосновения почти мгновенно — сжалось пружиной, готовой распрямиться в любую секунду.       — Эмма… Эмма… — разрывая поцелуй, прошептал Киллиан, перехватывая ее руки и удерживая за запястья у своей груди.       — Хм?       — Ты устала. Давай я отнесу тебя в постель, а завтра мы продолжим этот… разговор, — сглотнув, продолжил он.       Каждый нерв, каждая жила, каждая мышца требовали подчиниться желанию Эммы. Киллиан хотел этой близости не меньше, чем Эмма, но чудовищным усилием воли он заставил себя отодвинуться от любимой.       Эмме, видимо, хотелось расслабиться, почувствовать что-то хорошее и светлое, а не тревогу и печаль.       — Нет, — запротестовала Эмма. — Мы остаемся здесь.       Киллиан закусил губу и кивнул, соглашаясь (пусть и частично) на ее провокацию.       Избавив Эмму от одежды, он сплел пальцы ее рук со своими и невесомо поцеловал в губы, затем в шею и ключицу. Он обвел языком каждый завиток ее татуировки и опустился ниже к груди.       Прикосновения языка и зубов к соскам вырывали у Эммы сдавленные стоны. А ему самому хотелось рычать, потакая почти животной страсти, бурлящей в крови, — от напряжения, казалось, начнут трещать швы на его одежде и белье.       Сделав паузу, Киллиан взглянул в глаза Эмме, спрашивая разрешения продолжить, выясняя, действительно ли она этого хочет. На миг Киллиану показалось, что Эмма в чем-то хочет признаться, но это длилось долю секунды, а затем она кивнула и прикрыла глаза.       Киллиан вновь повиновался. По примеру Эммы закрыв глаза, он поспешил вернуться к начатому. Он лишь надеялся, что его умения будет достаточно, чтобы довести Эмму до оргазма ласками рук и губ.       Эти надежды оправдались, но это было последним, что не вышло из-под контроля той ночью.       Черты лица Эммы были расслаблены, глаза по-прежнему прикрыты. Ее сбитое дыхание постепенно становилось ровнее и глубже. (Успокоить возбужденное тело Киллиана мог разве что ледяной душ. Но оно того стоило, ведь кризис был преодолен.)       — Я хочу заняться с тобой любовью, Киллиан. Сейчас, — потребовала Эмма. (Да откуда у нее силы?) Кажется, вместо сонливости ею завладело еще большее желание.       — Не сегодня, — сухо ответил он.       — Почему? — открыв глаза, Эмма подняла голову с его груди и с удивлением взглянула на Киллиана. — Мне кажется, что ты очень даже не против заняться этим сейчас. — Лукаво улыбаясь, она переместила руку на его живот, а затем ниже— на пах, провела пальцем по ширинке его джинс снизу вверх и, подмигнув, взялась другой рукой за пряжку ремня.       Киллиан застонал и накрыл ее руку своей ладонью.       — Потому, любовь моя, что я хочу, чтобы перед этим ты кое-что узнала.       — Так говори, Киллиан… — уголки ее губ обозначали понимающую улыбку. Эмма решительно отказывалась вести серьёзный разговор: ладонью свободной руки она водила по его бедру и обольстительно облизывала пылающие после поцелуев губы.       — У тебя был трудный день, а моя история не из коротких.       Эмма кивнула и наконец посерьезнела. Скрестив руки на груди, она откинулась на подушки.       — Слушаю, - чуть обиженно хмыкнула она.       В ответ Киллиан лишь тяжело вздохнул. Его тело разве только не звенело от возбуждения, а сидящая рядом обнаженная Эмма Свон совсем не способствовала работе мысли. Уловив причину молчания Киллиана, Эмма закатила глаза. Она накинула майку, натянула легинсы и, приняв вид самой заинтересованной предметом школьницы, уставилась на Киллиана.       И он рассказал. Рассказал о девочке, которую встретил двадцать с лишним лет назад, о матери и брате, о Миле и татуировках, об Амелии и причинах переезда в Сторибрук…       Он говорил — Эмма слушала. Она даже позволила высказать ему теорию, что им суждено быть вместе, неважно, насколько хорошими или плохими людьми стали, какие бы поступки не совершали. Вселенная сделала их парой, с симметричными переживаниями и со схожими испытаниями.       Её вердиктом было простое «Уходи».       Не разбирая дороги, Киллиан вел «жука» по скользким улицам Сторибрука. По его щекам катились скупые слезы.       А чего он, собственно, ждал? Он и раньше догадывался, что Эмма простит ему что угодно, даже его темное прошлое, но только не ложь. Она примет его таким, какой он есть, только если у него на теле не будет татуировки с надписью «Капитан Свон». Но чернильно-синяя татуировка красовалась на груди Киллиана — символ соулмейта, два слова, вывернувшие из глубин души Эммы все её вселенское упрямство.       Слезы обжигали, как и проклятые слова на груди. Они, казалось, горели адским пламенем, которое выжигало способность видеть, слышать и думать.       Полоснув болью в последний раз, проклятие растворилось — и наступила чернота.

***

      Всхлипывая, как ребенок, Эмма минут десять просто сидела на диване, уткнувшись лицом в колени.       Неужели ей нужно постоянное напоминание, что ее поступки ничего не значат, что чертова судьба всё равно привела бы их друг другу?       Или только благодаря этим поступкам, после стольких лет, наполненных ошибками и болью, они с Киллианом так подходят друг другу — лишь сейчас способны оценить и залечить раны своей второй половинки?       Мысленно потребовав от себя собраться, не раскисать, Эмма поднялась. Мир вокруг плыл, предметы утратили четкие очертания. Знакомое чувство, будто ее предали, стальным обручем сдавливало сердце, добавляя к физическому и моральному истощению испепеляющую злость. Вроде бы ничего такого: она влюбилась в человека, которого ей было суждено полюбить, но… он ей солгал. Ведь недостаточная откровенность и молчание — своего рода ложь, и теперь, когда Киллиан признался, Эмма не была уверена, что он выбрал бы ее, не будь у них одинаковых татуировок.       На негнущихся ногах Эмма заковыляла в ванную, не сразу понимая, что случилось с ее зрением. Лишь умывшись и не находя в зеркале отражения иссиня-лиловых кругов под глазами и покрасневшего носа, до нее дошло: мир снова поблек. Как тогда, много-много лет назад…       Заглянув в спальню Амелии и убедившись, что дочь спокойно спит, Эмма тихонько закрыла дверь и, борясь с усталостью, пошла на звук звонящего на кухне мобильного. Нехорошее предчувствие захватывало каждую клетку тела, пока Эмма преодолевала жалкие несколько метров до своей цели.       Звонила Руби.       — Эмма! Слава Богу!       Громкий, на грани истерики голос подруги пронзил изможденный, будто ватный, мозг Эммы. Те минуты блаженства, которые ей подарил Киллиан, могли открыть в ней второе дыхание лишь в сочетании с умопомрачительным сексом или десятью часами сна (а лучше и тем, и другим).       — Шериф! На перекрестке Центральной улицы и Пайн-стрит авария! Я знаю, что Амелия больна, я могу присмотреть за ней, но тебе придется приехать сюда! Скорую я уже вызвала…       Руби явно была в состоянии исступления, и еще до того, как подруга сказала, кто пострадал, Эмма уже знала ответ: Киллиан. Конечно, Киллиан.       Эмма не помнила, как добежала до места аварии.       Черный «жук» Киллиана искореженным, побежденным монстром был прижат к измятому багажнику пикапа Марко. Отец Августа, укрытый одеялом, стоял около машины скорой помощи. Никаких видимых повреждений Эмма у Марко не заметила.       Она даже не успела задать вопрос, как мужчина выпалил:       — Я не виноват, шериф. Я затормозил, чтобы не сбить пешехода, а он, — Марко кивнул на носилки, — он и не подумал повторить мое действие и на полном ходу врезался в фургон. Будто и не видел «стоп-сигнала»…       «А он и не видел», — пронеслось в голове у Эммы, — «и это только моя вина».       Сделав несколько тяжелых вдохов, она подошла ближе к носилкам.       — Он без сознания, шериф, — оповестил ее доктор Уэйл, пока Эмма, не видя никаких цветов, не в силах разобрать, где кровь, а где грязь, сквозь пелену слез смотрела на Киллиана. — У него сотрясение. Вероятно, сломана пара ребер, но хуже всего пришлось его левой руке и предплечью. Нам лучше скорее попасть в операционную…       — Да, да, конечно, — промямлила Эмма.       Пытаясь отвлечь себя полицейской рутиной, она коротко посмотрела на удаляющиеся проблесковые маячки скорой и вытащила рулетку: измерить длину тормозного пути, составить протокол, отпустить Марко домой, вызвать эвакуатор — сосредоточиться на этом было куда сложнее, чем хотелось бы.       Вернувшись домой, Эмма позвонила в больницу, ей сообщили, что операция прошла успешно, но раньше утра к мистеру Джонсу никого не пустят. Даже шерифа.       Поспать ей удалось всего пару часов — та ночь была худшей в жизни Эммы Свон.       Эмма могла сколько угодно жаловаться на проделки и жестокость судьбы, но она чуть по собственной вине не потеряла Киллиана. Он чуть не умер из-за ее упрямства.       Эмма не нашла в себе мужества рассказать Амелии правду об аварии. Ее сил хватило лишь на то, чтобы измерить дочери температуру и приготовить ей завтрак.       Вновь оставив дочь в компании Руби, она направилась в больницу.       С пристрастием допросив медсестру, Эмма потребовала проводить ее в палату к Киллиану. Отсутствие других родственников или друзей, желающих увидеть пациента, и лихорадочное состояние шерифа были достаточными аргументами, чтобы сестра без лишних вопросов проводила ее к нужной двери.       — Пятнадцать минут, шериф Свон. Что бы ни натворил мистер Джонс, пока он еще наш пациент.       Эмма кивнула и взялась за ручку двери.       Киллиан лежал неподвижно, его веки были прикрыты, поврежденная рука покоилась на животе. От запаха медикаментов и писка приборов Эмму на миг замутило, и она едва слышно застонала. Этот звук заставил Киллиана открыть глаза. Он моргнул несколько раз, а затем его взгляд сфокусировался на лице Эммы.       К счастью, трюки у Вселенной кончились. Мир вновь расцвел красками. Теперь Эмма видела каждую ссадину, каждый порез, каждый шрам на его бледном, белее мела, лице. Она различала оттенки, но самым важным акцентом в спектре был голубой — наполненные любовью и нежностью глаза Киллиана. Дышать стало тяжело — как будто ребра сломаны были у нее, а не у Джонса.       — Прости меня, — сипло пробормотала Эмма, подходя ближе к койке.       Он сделал попытку приподнять бровь, но тщетно: Эмма видела, что он мало похож на самого себя — сил на легкое и непринужденное общение у него просто не было.       — А ты меня, — прохрипел он в ответ. — Я выбрал неподходящее время для признания... Надо было это сделать при знакомстве. Но ты бы сбежала. Я не уверен, что ты и сейчас этого не сделаешь. — После такой длинной тирады Киллиан сделал глубокий вдох, при этом скривившись от боли.       — Ты прав, — тихо согласилась Эмма, избегая смотреть Киллиану в глаза. — Я всегда хотела, чтобы меня любили за то, что я — это я, а не потому, что у меня на груди чертова татуировка. Я хотела сама решить, кому отдать свое сердце. Мне не нужно было вмешательство проклятой метафизики! Неужели я просила о многом? — громким шепотом продолжила она.       — Эмма… Эмма! Я не знаю, чем я заслужил быть рядом с тобой. Особенно меня пугает, что такой никчемный человек, трус, у которого из всех достоинств только смазливая физиономия, стал соулмейтом такой удивительной, сильной, красивой женщины, как ты. Мне уже всё равно, как это случилось. — В голове Эммы гудело. Всё произошло по ее вине, а Киллиан пытается сделать виноватым себя. Ей бы запротестовать, разуверить его, прекратить самоуничижение. Но слова отказывались сходить с языка.       — Моих слов недостаточно, знаю. Но я люблю тебя. Люблю Амелию. И я не представляю, зачем мне вообще жить, если вас не будет рядом, — закончил он и отвернулся.       — Киллиан… — услышав свое имя, он повернул голову к Эмме. — Я больше не прогоняю тебя. Я устала от собственного упрямства, я устала быть несчастной. Если ты выбираешь меня, выбираешь нас, то и мне плевать, каким способом судьба свела нас. Я не могу потерять тебя.       — Не потеряешь, любовь моя. Обещаю.       Эмма никогда не была так счастлива, как в тот момент. И благодарна, что ее родственной душой оказался Киллиан Джонс.

***

— Мам! Пап! — испуганный голос Райана заставил Киллиана резко открыть глаза. Чтобы не побеспокоить Эмму, он аккуратно высвободился из кольца ее рук и поспешил на зов сына.       Райан уже был на пороге их с Эммой спальни, и Киллиан едва не столкнулся с ним, выходя из комнаты.       — Пап, — уже тише позвал мальчишка, завидев приложенный к губам палец отца.       — Ш-ш-ш, Райан. Пусть мама поспит. Что случилось?       Зеленые глаза сына были переполнены тревогой, паникой — сейчас он был особенно похож на Эмму, когда та начинала (беспричинно) паниковать.       — Пап, всё стало серым. Я начал играть в X-Box и перестал видеть цвета, — Райан закусил губу и замолчал. Киллиан присел на корточки и ободряюще кивнул сыну. — Вы мне говорили, что нельзя много играть в приставку, а я играл… И теперь…— глаза сына наполнились чувством вины.       Киллиан мягко улыбнулся и, взлохматив и без того торчащие в разные стороны волосы мальчишки, ответил:       — О, я рад, что ты прислушался к маминым словам, Райан. Но ты не из-за приставки не видишь цвета.       — Правда? — с надеждой в голосе спросил мальчишка.       — Правда, — Киллиан похлопал его по плечу. Поднявшись, он направился на кухню. — Я сделаю какао и расскажу, согласен?       Райан кивнул и поплелся за ним следом.

***

      Эмма присоединилась к ним двадцатью минутами позже, приняла из рук Киллиана чашку кофе и, поцеловав сына в лоб, присела рядом. Она с улыбкой слушала мужа — по непонятным причинам он рассказывал о том, как двенадцатилетним мальчишкой встретил ее, Эмму Свон (вот уже пять лет Джонс).       Киллиан не упускал возможности поведать их историю любви — буквально на прошлой неделе он утомил ею бойфренда Амелии, впервые оказавшегося у них в гостях. Но сколько бы раз Эмма не слышала этот рассказ, он всегда вызывал чувство благодарности судьбе за Киллиана, их любовь и семью.