Что ты знаешь о боли?

Лондонские улицы казались мне бескрайними. Ровные тротуары, которые я успел исходить вдоль и поперек, виднелись мне истоптанными и грязными. Впрочем, как и все мое нутро сейчас. Сигарета быстро тлеет, и в очередной раз достаю из пачки следующую, пытаясь заглушить мысли. Когда я оказываюсь напротив собственного дома, ноги немеют, и ком в горле мешает дышать. Не уйти и не ступить шагу. Делаю очередную затяжку и дрожащими пальцами бросаю яд в урну. Наконец делаю шаг, второй, понимая, что похож на пьяницу. Нет, я не пьяница, я—раб. Раб этой треклятой войны, которая не отпускает никого из нас. В доме тишь. Даже картина кузины матушки молчит, только презрительно хмурится. Мне хочется верить, что сплю, но реальность возвращает меня сюда, в этот коридор. Держу палочку наготове и медленно продвигаюсь по длинной прихожей. Мой собачий нюх ловит смрад рвоты, алкоголя и пота. Среди всей этой отвратной смеси я не разбираю запаха Кингсли или Дирборна. Но в гостиной все становится на свои места. Вот он—тот, из-за кого я здесь. Его фигура в рваной рубахе склонилась над камином, в руке слабо сжата бутылка огневиски. Я слышу его тихий невнятный шепот и не хочу знать, о чем он говорит сам с собой. Со стороны я вижу его синяки под орбитами глаз, рассеченную скулу и что-то… То, чего невозможно увидеть, только почувствовать эмоционально. — Бродяга? — он наконец замечает меня и разворачивается. — А я знал, что ты придешь. Я ждал. Голос охрипший, унылый, взгляд полон боли, страха, страдания, отчего меня бросает в озноб. Это не он, не мой лучший друг. Это убитый войной мальчишка, потерявший самое дорогое, что было у него. Он пытается встать, цепляется рукой за кресло, но валится на пол. — Ты же знаешь, что не умеешь пить. Убери эту бутылку с глаз долой. — слышу бестолковые вопли, когда пытаюсь отобрать у него бутыль дешевой дряни, — Отдай! Тебе на сегодня хватит! — Нет. Нет, Бродяга, выпей со мной! Только ты можешь помочь мне! И Лунатик переходит на крик, нечеловечески рычит, пытается укусить. Как дитя хватается за единственное спасение—алкоголь. Смотрю на него и не желаю воспринимать того, что довело Люпина. Последний забрался в кресло, тяжко вздохнул и, протянув мне бутыль, откинулся на спину. Сел прямо напротив, осторожно взял протянутое «добро» и взглянул на друга, который уже успел достать запрятанную флягу. Пока тот неумело раскручивал пробку, я разглядывал его измученное лицо. Побелевшие рубцы шрамов грубо обрамляют веснушчатую кожу. Взлохмаченная шевелюра русых волос делает его совсем похожим на волка. Трепетавшие пальцы, словно в знак благодарности, подняли флягу, а после поднесли ее к сухим губам. Я никогда не любил пить, и делал это сейчас только ради него. Огневиски было крайне крепким, но Ремус пил его, давился, ежился, но я знал, что алкоголь не поможет. — Паршивое пойло! — он говорит это сквозь зубы, нездорово скалясь. Словно прочитал мои мысли, ведь бутылка тот час летит в другой конец гостиной, звонко ударяется о стену и падает на паркет. Он запускает длинные пальцы в свои лохмы и стонет. Я не могу ничего сделать. Не могу помочь потерявшему мир, чтоб меня, лучшему другу. Чувствую ненависть к Джеймсу, Питеру, и даже милой Лили, оставивших его наедине со своим несчастием. Мерлина ради, куда же вы делись? Восковая свечка оттеняет наши силуэты, и в полумраке мне становится совсем неуютно. — Эй, — я полный олух, не умеющий начинать диалог, — Лунатик? — он не отзывается, только смотрит на меня сквозь пальцы. — Знаешь, моя чокнутая мать всегда говорила, что если человеку плохо, то он должен выговориться ближнему. Хоть она была и последней скотиной, поверь, это единственное сказанное ей, из чего я вынес урок. Он опускает руки на колени, я вижу его пустые глаза и продолжаю: — Пожалуй, ближний— я. Выговорись мне. Излей мне душу, Ремус. Наступает мучительное молчание. В тишине слышу его тяжелое дыхание, замечаю сжатые на коленях ладони, а в слабом свете мутный взгляд. Влажная дорожка быстро стекает по щеке и впитывается в измятую рубашку. Внезапно он падает на колени прямо у моих ног и заливается слезами. Рыдает навздрыд. И только сейчас я понял, что впервые вижу, как он плачет. — Что мне делать, Бродяга, — его тело дрожит, как осиновый лист, — я не хочу жить с этим. Аккуратно кладу руки на его щеки и слегка приподнимаю голову, заглянув в глаза. Теперь мы с ним на одном уровне, а наши лица разделяют пару сантиметров. Чувствую запах перегара и невольно скривляюсь. Он начинает тихонько шептать, опасаясь, что и у стен есть уши: — Ее нашли в заброшенной усадьбе Кэрроу. Там, где Амикус пытался заманить ее на темную сторону. Я не хочу воспринимать того, что он говорит. Одна из свечей потухает, и я хочу поскорее убраться из собственного дома. — Доркас мертва, Сириус. Волан-де-Морт убил ее лично. Боль в его глазах отступает. Слышу, как сердце начинает биться размеренно. Я слегка улыбаюсь, но он сохраняет каменное лицо. — Лунатик, послушай меня. Она билась за нас, за всех нас. Не за засранца Кэрроу, а за тебя. Доркас любила тебя. Вы, у вас была жизнь, полная впечатлений, но война забирает без разбору. Война забирает лучших. Его лицо сохраняет мрачные черты, а губы плотно сжаты. Я испытываю неестественный прилив тепла в районе живота. Сам не знаю, что меня натолкнуло поддаться вперед и сократить расстояние между нами. Его губы были чересчур сухими и пропитаны приторно едким вкусом спиртного. Руки Ремуса неуверенно коснулись моей шеи, и он издал слабый стон, позволяя себе провести языком по моим деснам. Но как бы мне не было пленительно хорошо, это все было неправильно. Ошибочно. Ненормально. Быстро разорвав недолгий поцелуй, я оттолкнулся к краю дивана и наспех стер с уголка рта каплю слюны. Мой друг сидел ошарашенный и перебирал пальцами пуговицы своей рубашки. Я не знал, что обычно говорят в таких случаях. Извини? Ты все не так понял? Это было слишком примитивно, да и мы были не дураками. Неловкую паузу разрушил его спонтанный смешок, переросший в хохот. — Нет, это нереально! Невозможно! Подумать только: такие вещи снятся на пьяную голову! — он доверчиво поглядел на меня, но, заметив мою тяжелую физиономию, улыбка пропала с его лица, — Это же сон, не так ли? Вновь эта пауза, его щенячие глаза. — Тебе решать что это: сон или наши пьяные инстинкты. Фраза была переполнена сарказмом, понятным только мне одному. Люпин замешкался, смущенно опустил голову. — Пожалуй, это все-таки сон. — он ухмыльнулся, лег на диван и, укрывшись пледом, отвернулся от меня. Кое-как перебирая ногами, подавляя желание свалиться рядом с ним, я потушил свечи и направился прочь из этого дома. Да что вы знаете о боли?Внутри меня скончалась надежда.