Пока ты спишь

      Она живет эти четыре года с начала отношений/расставания с амплуа героини в ожидании и страхе. Страх появляется редко и благодаря ее усилию тонет под розовыми сердечками ее детского счастья — но все же появляется. Как назойливый прыщ, как дурацкая ступенька у входа, о которую вечно спотыкаешься.       Бриджит не хочется бояться. Она — оторванная от реальности фарфоровая кукла в фиолетово-розовых тонах; совсем чуть-чуть красного с черным — дань прошлому. И много-много улыбок, чтобы все, даже небо и солнце видели, как ей хорошо. На такую куклу смотрят, оглядываются, при виде такой хихикают и крутят пальцами у виска, а Бриджит плевать: она любит свою яркую вселенную, где нет ни морали, ни неполадок с экономикой, ни жутких монстров, ни других больших (но на деле мелких и ничтожных) проблем. Счастливая-а-а-а, до отвращения, — так бы сказала Хлоя.       Но как бы ни была жизнь хороша, Бриджит подсознательно ожидает, что розовые очки однажды треснут и осколками вопьются в ее глаза. Она боится будущего, гонит страх прочь, лишь изредка комкая одеяло в кулаке, даже когда Феликс рядом, обнимает ее, целует; никогда не говорил, что любит ее, но Бриджит не надо. Ее громкой, огромной любви хватит на них двоих до самого конца.       Она боится совсем не его молчания, нет: привыкла к холодным зеленым глазам, к тонкой линии губ, к дежурному объятию перед и после работы — любит его таким. Бриджит злится, что взращенные на всех этих мелочах страхи отрывают ее от мира, где все золотое, с брызгами фиолетового и красного, где она любит и любима и где нет никаких правил да забот. Живя в его большой квартире, обстроенной ею ужасно уютно, она не чувствует себя в безопасности и ждет, ждет, ждет ночами и днями. Хоть чего-то — намека, подсказки, пришествия, но минуты перетекали в часы, часы в дни, дни в недели, недели в месяцы и года, а Бриджит продолжала слепо бояться, что ее мир однажды закроет темнотой.       Смотрит, ощущает, пробует: Феликс по прежнему рядом, да, но этого не достаточно. Он же модель — и все эмоции у него появляются только перед объективом камеры, да там и остаются. Бриджит достается слишком мало.       Бриджит коротает ночи над книгами, готовит ему ужин, верно ждет допоздна, не ложась в кровать; иногда так и засыпала с фартуком в руках, за столом. Его дорогие рубашки стирает и штопает сама — умеет, слава богу, нет нужды в домработнице. Засунув все накрученные страхи куда подальше, она вешается ему на шею, целует в щеку, пищит как идиотка: «ка-а-ак прошел твой день?». И когда Феликс улыбается ей, казалось бы, совершенно искренне, гладит по волосам — хочется вопить от ужаса.       Розовые очки все еще плотно находились на лице.       Бриджит любит Феликса. Это сложно, но она умеет, и никто другой больше не сумеет. Он ведь не такой плохой и холодный, каким кажется; у него есть любимые комедии, есть слабости (вроде выпечки Бриджит и щекотки), есть сердце, в конце-концов. И это тоже заставляет сдержаться и не ныть попусту, — Бриджит до последнего борется за свой мир. Их мир. Права была Тикки, она все-таки избранная: склеит неисклеиваемое и без волшебства.       Строить воздушные замки и жить в них — весело. Бриджит возводит свои в одиночку, но рада, когда туда заходят погостить.       — Я не боюсь, — говорит она себе в зеркало. Бриджит в отражении смотрит на нее с предательским испугом, а потом улыбается. Слышно, как закрывается дверь — Феликс уходит и вернется слишком поздно, сказал не ждать. Но она привыкла делать все наоборот.       — Я не боюсь, — шепчет Бриджит перед сном, проводит влажной ладонью по щеке, смазывая пудру. Ее тело закутано в пушистый халат от Агрестов, мягкий-мягкий, как облако. Красный халат, конечно. Под ним — ничего.       — Я…       В голове будто взрывается молния. Бриджит округляет губы, выпускает из груди приглушенное «ох» и поддается вперед тазом. На лице — удовольствие, и от страха нет и следа: ценное мгновение, когда ее сознание кристалльно чистое, а чувства открыты и понятны.       Феликс тяжело дышит и облизывает губы, следя за ее лицом. Красивая. Вот и она смотрит на него, мелко улыбается, гладит по щеке. Не боится; Феликс рядом, Феликс с ней, над ней, в ней, и этого достаточно, чтобы запереть внутри всех своих замков каждую пугающую тень. Когда-нибудь они выберутся наружу и убьют Бриджит, но… Не сегодня.       Их губы снова встречаются, и Феликс давит собственный стон, вызванный удовольствием от горячего трения внутри нее. Бриджит сжимает внутренними мышцами его член, проводит руками по плечам, задевая ногтями и старается целовать везде, куда дотянется — настырная, даже сейчас. Может, это в ней ему и нравится, но Феликс никогда о том не расскажет. Только, разве что, покажет в улыбке — перед камерой и пока она будет спать.       Он опирается локтями о постель, утыкается носом в ее шею и двигает тазом. Бриджит тихонько стонет ему на ухо, выгибаясь в спине, замирает; ее ноги судорожно сжимают его бедра, пока, наконец, не обмякают; Феликс дарит ей короткий поцелуй. Ее дыхание трепещет, а сошедший с ума пульс Феликс чувствует под своим языком и ее кожей. Хочется прокусить, пустить кровь, выпить ее всю и без остатка — а она, кажется, будет совершенно не против. Конечно. Порой любовь становится слишком серьезным развлечением для Феликса.       Ноющее ощущение неудовлетворенности хочется уничтожить как можно скорее. Несколько толчков, — не так, как ему бы хотелось, но достаточно, чтобы достичь оргазма. Два мягких ленивых поцелуя и общая мелькнувшая искорка в самом сердце.       — Я тебя так люблю, — не первый и не последний раз шепчет Бриджит, обнимая его. Крепко-крепко, как ребенок, и Феликс просто не может позволить себе бросить это испуганное дитя.       — Так люблю, — всхлипывает. И эта дрожь в ее голосе очень пугает Феликса, как бы он то не скрывал. — Невозможно передать, насколько. Глупая, наверное? Не веришь.       — Глупая. Поэтому и верю, — кивает Феликс. Целует в шапку черных всклокоченных волос, а Бриджит хихикает и прижимается теснее, тая перед ним, словно мороженное на солнце. Можно расслабиться.       Пока она будет ждать его или чего-то другого, Феликс продолжит играть в равнодушие, зная, что он существо, не созданное для ее воздушного хлипкого мира. Феликс обречен страдать, обречен пройти всю жизнь безликим истуканом, но Бриджит, — несносной, веселой Бриджит, — быть с ним таким рядом он однажды не позволит. Однажды, когда-нибудь, через часы, дни, месяцы и года ей придется разбить розовые очки. А пока что она спит — и рядом с ней, румяной и маленькой, все-все страхи рассыпаются в пыль.       Сохранить бы.