Холодно

В грудь словно удар прилетает. Больно. Кисе вымученно улыбается, и глаза у него, как и всегда, полны беззаботного жизнелюбия, но в душе он клянёт себя за самонадеянность. — Вот как. Ну ладно, ничего страшного. — А ты что-то хотел? — Аомине даже не смотрит на него — тычет пальцем в сенсорный экран телефона и периодически отпивает из кружки чай. Это его нежелание зрительного контакта почти месяц, как стало привычным. Но Кисе не винит его. — Да нет, ничего особенного. — Улыбается, но рукой тянется к карману спортивной куртки. Сминает сложенную вчетверо бумажку в ком — бронь гостиницы на горячих источниках становится бесполезным мусором. Значит, на четырнадцатое февраля у Аомине уже есть планы, но посвящать в них он не собирается. А Кисе не хватает смелости спросить напрямую. Он как будто больше не существует для Аомине. Но вина за это полностью лежит на его плечах. Для Аомине он всего лишь сосед по квартире, несмотря на то что они по-прежнему спят в одной кровати. Правда, просыпаясь раньше, Кисе всякий раз замечает между собой и лежащим спиной к нему Аомине приличное расстояние. А ведь когда-то сон прерывался душащим ощущением чего-то тяжёлого и тёплого на своём теле — очень уж нравилось Аомине вертеться во сне и класть на Кисе руки-ноги. — Я пошёл, — дежурно говорит на прощание, и в следующую секунду Кисе слышит стук закрывшейся двери. Он придёт лишь поздней ночью и даже не посчитает нужным за это время написать хотя бы одно короткое сообщение. Телефон Кисе давно забыл, что такое звонок или SMS от Аомине. Чёртов Аомине-ччи… Почему он в ту ночь, плавно переходящую в утро, не обрушил на Кисе всю свою ярость? Почему он напрямик задал один-единственный вопрос — трахался ли с кем Кисе, раз пришёл так поздно и не отвечал на звонки? — и, получив самодовольное «Да, и знаешь, мне чертовски понравилось», ограничился в ответ безразличным «Понятно»? А потом ушёл спать, оставляя в прихожей полупьяного Кисе справляться с пуговицами пальто. Лучше бы он избил его. Избил до полусмерти за предательство, а потом, с распухшим и окровавленным лицом выставил бы его за дверь, приказав никогда больше сюда не возвращаться. Так было бы куда проще. Холод и нежелание строить отношения, как раньше, становятся с каждым днём всё невыносимее. Планы Кисе на четырнадцатое февраля рушатся. А ведь он думал, что даже одно лишь предложение поехать на горячие источники несколько сгладит углы в их непростых отношениях с Аомине. Как наивно. Четырнадцатое февраля ничем не отличается ни от тринадцатого, ни от двенадцатого. Всё тот же холод с утра, всё та же дорога в академию. Те же влюблённые первокурсницы, только на этот раз с шоколадом в подарочной обёртке. Кисе стоит титанических усилий прятать скверное настроение за приветливой улыбкой. Весь этот дурацкий шоколад хочется сбросить через окно, но Кисе одёргивает себя: девушки очень старались, готовя праздничное угощение, да и не виноваты они, что в жизни Кисе наступил кризис. Заходя в квартиру, Кисе сталкивается в дверях с Аомине. — Пошёл развлекаться? — шутливо интересуется Кисе, оценивая внешний вид Аомине — он уже обул кроссовки и сейчас копается в шкафу в поисках куртки. Аомине выпрямляется и устремляет на Кисе малоприятный взгляд — точно его спросили, не собирается ли он съесть свои кроссовки. — Типа того, — наконец бормочет он, а потом возобновляет поиски куртки. — Какая жалость, — наигранно расстраивается Кисе. — А я-то надеялся, что ты останешься. Знаешь, я ведь взял в прокате «Неделю на острове», так что подумай. От такого предложения глупо отказываться. Лучшая тактика — вести себя, как раньше. Однажды Кисе предпринял попытку серьёзно поговорить. «Аомине-ччи, насчёт того, что случилось…» — начал он, но Аомине перебил его вопросом, не знает ли он, где можно найти качественный ремонт ноутбуков. — В другой раз. — Аомине застёгивает молнию куртки. — Буду поздно. Всё ещё в верхней одежде, Кисе сторонится, пропуская Аомине к двери. — Понял, повеселись там. На славу. — Обязательно. — Аомине хватается за ручку двери, но, вздрагивая, замирает как статуя. — Чт… — Каждая его мышца напряжена, но Кисе только сильнее сжимает кольцо своих рук, сцепленных на груди, в которой гулко бьётся сердце. — А может, останешься? — грустно улыбается Кисе, утыкаясь носом в шейные позвонки. От Аомине пахнет выпечкой и горьковатым одеколоном. — Будем вместе уничтожать шоколад. Ты любишь конфеты с карамельной начинкой? Молчит. А потом вздыхает и расцепляет руки — настойчиво и как будто специально вжимая в них пальцы. — Буду поздно, — повторяет Аомине, прежде чем выйти и закрыть за собой дверь. Что ж, Кисе хотя бы попытался. На кухонном столе обнаруживается пара коробочек — подобных тем, что лежат в сумке Кисе. Поначалу он думает — впрочем, глупо, — что это для него, а потом понимает: Аомине тоже получил шоколад. Ну да, ничего удивительного, Аомине ведь тоже может кому-то нравиться. У него тяжёлый характер. Кисе понимал это так же ясно, как и то, что бросок с трёхочковой зоны приносит команде три очка, но всё равно стремился к жизни с ним под одной крышей. Аомине не щадил чувств Кисе — вот первый пункт в списке претензий, число которых, как грибы после дождя, росло с каждым прожитым месяцем всё больше. Аомине мог оскорбить. Мог унизить. Мог задеть за живое одним только взглядом. Он ревновал Кисе к каждой девушке в радиусе трёх метров, хотя сам, не стесняясь, заглядывался на девичьи прелести и даже фантазировал вслух, что бы можно было сделать с этими длинными ногами. А уж про постель и говорить не приходится. Вот где эгоизм Аомине не видел границ. Кисе больно? Ничего, потерпит. Слишком быстро и жёстко? Что за бред, медленно и мягко подходит только неженкам. При этом Аомине ни разу не поинтересовался, чего хочет Кисе. А он всего-то хотел один спокойный день без секса и — Кисе от одного слова в ужас приходил — без клизмы с ромашкой, ведь презервативы ломали Аомине весь кайф, ему же лучше без них. Оттого и неудивительно, что, уходя в ту ночь из бара под руку с расфуфыренной девицей, Кисе всячески оправдывал себя, настаивал, что у него есть право сделать глоток свободы, если Аомине уверен в своём праве издеваться над ним. В холодильнике кроме пачки маргарина и вскрытой банки осьминогов в масле находится ещё и недопитая бутылка вина. А ведь раньше Аомине постоянно возмущался, что жрать нечего. Интересно, чем он питается теперь? Фаст-фудом, не иначе. Кисе берёт кружку и выливает в неё остатки вина. Хватает ровно на половину. Содержимое цвета разбавленной в воде крови уничтожается в один глоток. Кисе морщится. Мерзкое, дешёвое пойло, как такое может нравиться этому Аомине-ччи? Кисе отирает рукой губы. Потом вспоминает про подаренный шоколад и хватается за сумку. Одна коробка, две, три… Конфеты с разной начинкой, шоколадное суфле. Как же вкусно это звучит, но Кисе кривится — нет желания есть это сейчас. Выпитое вино приятно согревает желудок, и щёки Кисе уже покрываются румянцем. Он понимает, что долго так продолжаться не может. Нужно что-то делать, но что? Кисе мог бы настоять на разговоре, но чутьё подсказывает, что всё бесполезно. Если и есть какой выход, то он лежит за дверью этой квартиры и за пределами жизни Аомине. Подушка пахнет его одеколоном. На той половине кровати, где всегда спит Аомине, равнодушно глядя в потолок, лежит Кисе. За окном непроглядная темень, ветер хлестает гибкие ветви клёна в окно. Ночник над кроватью рассеивает темноту в комнате вялым светом. Тянет в сон. Веки против воли слипаются. Не известно, сколько времени проходит, когда Кисе будит щелчок. Раз — и свет в комнате гаснет. Под тяжестью живого веса скрипит старая кровать. Ещё не пробудившись окончательно, Кисе порывается встать, фактически с чужого места, но Аомине просто ложится на ту часть, где всегда спит Кисе, и затихает. А вскоре медленно и размеренно начинает дышать. Спать больше не хочется. Это больно, но Кисе решает для себя, что утром, когда Аомине, необщительный и хмурый, уйдёт, он соберёт свои вещи в сумку и покинет этот дом. Покинет без слов, без ссор, без объяснений, как будто его нахождение тут было нелепой случайностью и лучше сделать вид, что ничего не было. Спящий Аомине поворачивается лицом к Кисе. Тот не реагирует и думает лишь о том, сколько ещё понадобится времени, чтобы наконец уснуть. Но когда рука Аомине ложится поверх туловища, внутри у Кисе всё сжимается. Не просыпаясь, Аомине вяло бормочет что-то и рукой пытается сграбастать свою подушку, которая сейчас занята. В подбородок упирается его бицепс, но Кисе не шевелится. Боится нарушить это мгновение. Аомине-ччи рядом и почти вплотную прижимает к себе. Как же этого не хватало… — Ну что же, — еле слышно говорит Кисе, мягко сдвигая руку Аомине пониже горла. — С Валентиновым днём тебя, Аомине-ччи. Дыхание Аомине умолкает, и Кисе слышит: — Придурок… И тут же чувствует, как рука на нём обхватывает его крепче.