Нить, окрашенная кроваво-красным

Акане вспоминает их первую встречу с ярко выраженным опасением. Эта девушка никогда не любила рассказывать о своих друзьях, тем более если эти самые «друзья» не считают её таковой. Мидзуно всегда была до смешного обычной: не обладала какой-то особенной внешностью, какими-то талантами. Пробовала себя в спорте, точнее, в волейболе, однако закончилось всё тем, что она научилась принимать подачи. В аут. Из-за этого Акане была вынуждена оставить попытки добиться хороших результатов и ушла из клуба, а позже встретилась с парнем, который ушёл из волейбола в то же время, что и она. Только в отличии от девушки, у Кагеямы со способностями было всё отлично. Тобио ушёл из спорта по другой причине. С каждым днём привязанная к его руке еле заметная нить стала бледнеть, что означало: до встречи с его соулмейтом осталось немного. Мидзуно не могла понять почему, но её тянуло к этому грубому парню. Сопротивляться этому желанию абсолютно не хотелось. Кагеяма злился и практически каждый вечер стал сидеть в библиотеке, разыскивая что-нибудь, что могло ему помочь. Когда Акане спросила, нужна ли ему её помощь, он презрительно посмотрел на девушку и ответил, сразу же отворачиваясь от неё: — От тебя уж точно не нужна. Мидзуно не обиделась, она в принципе редко обижалась, потому подумала, что Тобио просто нужно успокоиться. Но когда та узнала, что он собирался делать, успокаивать пришлось уже её. — Ты хотя бы понимаешь, что ты собираешься делать?! — Указывая на страницу в потрёпанной, старой книге, с картинкой рассыпающейся красной нити, спрашивала Акане, выходя из себя. Этот мелкий (девушка оказалась на год старше бывшего волейболиста) собрался уничтожить себя вместе с другим соулмейтом. К тому же весьма сомнительным способом. — Не кричи, достало. А что не так? — Спихивая с парты руки Мидзуно, чтобы освободить место, ответил Кагеяма. — Посмотри на себя, Тобио. — парень еле удержался от того, чтобы её ударить, — Хочешь умереть? Как душе угодно! Хоть вешайся иди! За что другого то человека убивать? — Я не хочу умирать, я просто не собираюсь позориться. Ходить и искать свою «половинку», как делают большинство сопливых подростков, вроде тебя. Тебе самой не противно оттого, что все ведут себя, как в какой-то новой игре с миссией «найти соулмейта»? К тому же тот, с кем я связан, сам виноват. — Кагеяма встал из-за парты и начал собирать вещи, не собираясь продолжать разговор. — Он виноват в том, что его судьбой оказался такой ужасный человек, как ты? — Крикнула вслед уходящему парню. — Именно, — не поворачиваясь, ответил Тобио. На следующий день Кагеяма пришёл в школу с ожогами на всю правую руку. Был он жутко довольный. Акане старалась не смотреть на медицинскую повязку, из которой постоянно выбивалась нежно-розовая нить. Акане невольно смотрела на свою, что скрывала под рукавами длинных кофт.

***

— Тобио, подожди! Тобио! Парень поворачивается, и Мидзуно на какое-то время задерживает дыхание. Вблизи он выглядит ещё болезнее. — Тебе что-то нужно? — Давай… посидим где-нибудь? — Казалось, девушка сама была не уверена в своём предложении. Но как только Кагеяма, не сказав ни слова, схватил её за руку и потащил в ближайшее кафе, все сомнения рассеялись. Акане даже позволила себе впервые за этот ужасный месяц улыбнуться. — Так о чём ты хотела поговорить? Мидзуно прыснула: Кагеяма как всегда. Только они зашли в небольшое кафе, тот сразу же спросил цель прогулки. — На самом деле я просто хотела посмотреть поближе в твои наглые глаза. К их столику подошла официантка, и студентам не оставалось ничего, кроме сказать, уже наконец, заказ и ждать, пока лишние уши и глаза скроются за барной стойкой. — И почему же они наглые? — Потому что ты до сих пор не отказался от той идеи, — окидывая взглядом многочисленные раны на теле парня, ответила Акане. — Если ты не прекратишь говорить об этом, мы поссоримся. Тебе это надо? — Тобио положил руки себе на колени, незаметно расчёсывая до алых пятен место, где привязывалась «нить судьбы». Господи, от одного названия сеттеру хотелось блевать. — Даже если мы рассоримся, я буду знать что не просто так тебя разозлила. Ответь: тебе правда не жалко того человека? Тебе не хочется увидеть его? Вдруг случится что-то особое? Ты ведь ломаешь ему жизнь! — Мидзуно, держась обеими руками за края стола, поднялась и посмотрела Кагеяма прямо в глаза. — Если бы мне было его жалко, я бы этого не делал, — бесстрастно отвечает парень, похоже, не замечая, как участилось дыхание Акане. — Кагеяма…? — Впервые с самой первой встречи девушка назвала его не по имени. Её голос звучал неуверенно, поэтому нельзя было с точностью сказать: брезгует ли она звать его «Тобио» или просто боится. — А себя не жалко? Позже послышалось тихое «очень», и сеттер поспешил встать со своего места и поскорее уйти. Парень оставил на столе несколько купюр и, схватив спортивную сумку, которую он носит до сих пор, по привычке, пошёл к выходу. И снова Мидзуно видела перед собой лишь уходящего от неё Кагеяму.

***

Через какое-то время Тобио практически перестал приходить в школу. Приходил раз в две недели, садился за дальнюю парту, и, казалось, ему не нужно было абсолютно ничего, кроме его раненных рук, под бинты на которых тянулась рука с мелким, тонким ножиком; и пачки пластырей, которая была спрятана в боковом кармане сумки. Кагеяма уходил домой сразу же, как только на него обращали внимание. Через какое-то время все свыклись с этим, стали меньше говорить о ещё недавно полностью здоровом парне, и практически не замечали его. Но одна девушка не могла не приходить к нему. — Тобио! Может откроешь уже? — Стучась в дверь изо всех сил, кричала, казалось бы, на всю улицу Акане. Девушка уже выучила его дом, квартиру и место, где хранятся запасные ключи, однако заходить к нему в дом без разрешения не хотелось. — Что ты прикапываешься ко мне? Отвали! — В дверном проёме на секунду появилось лицо Кагеямы, и девушка успела лишь увидеть его побледневшую кожу. Парень закрыл дверь прямо перед её носом, Мидзуно, поднимаясь на ноги, пошла к себе. Оставалось лишь надеяться, что он опомнится… Иначе…

***

Акане пришла домой и закрыла дверь на ключ, проходя в гостиную и чувствуя, как ей становится хуже. К горлу подкатывает ком, оставляя неприятные ощущения, а во рту появился уже ставший привычным привкус крови, и девушка в который раз за неделю бежит в ванную. — Похоже, Тобио начал пробовать что-то ещё… — Прошептала Акане, понимая, что не дойдёт до своей комнаты, а потому проваливаясь в бессознательное состояние прямо на холодных плитах в ванной.

***

Девушка не появлялась несколько дней в школе, ссылаясь на плохое самочувствие. И всё это время она не видела Кагеяму, а потому, как только почувствовала себя лучше, пошла в школу, надеясь его там застать. Мидзуно, волнуясь, пришла в школу на час раньше и не нашла никого: ни учителей, ни одноклассников, ни его. В школе было пусто и одиноко. И, казалось, всё происходящее было продолжением её недавнего сна. Не хватало только окровавленного тела Тобио за его партой с прорезанной нитью. Акане задрожала и от мыслей, и оттого, что в помещении по правде с утра было холодновато. Она поёжилась и, накинув на себя не слишком тёплую кофту, неуверенно пошла в класс. Что будет, если она всё же встретит его? Девушка хотела понять Кагеяму, осознать и осмыслить мотивы всех действий этого волейболиста, может быть, понять его… Только благодаря вскользь брошенным фразам «Не хочу бегать, искать», «Мне это не нужно» и «Это всё глупо и бессмысленно» мало чего можно осознать. Стук каблуков отдавался эхом в длинном коридоре, сливался в единое целое с учащённым биением сердца и сводил её с ума. Осталось совсем немного, и она либо увидит его, либо нет. Мидзуно шагает, проводя рукой по рельефным стенам школы, думая о том, что же будет потом. Сможет ли Тобио закончить давно задуманное или всё-таки подменяет решение? Сработает сомнительный метод, или Кагеяме придётся разочароваться ещё в одном в этом мире? И кто же всё-таки его судьба, с которой он обращается так жестоко? «Может ли быть, что…? Да нет, бред.» В классе вопреки ожиданиям девушки никого не оказалось, поэтому она села на своё место, понимая, что всё в этой жизни возможно.

***

Акане давно подозревала, что с ней что-то не так. Она кашляла кровью, долго и настолько болезненно, что её после этого серьёзно лечили родители. Происходило такое практически каждый день. А также Акане думала, что возможно это как-то связано с Тобио, потому что в те дни, когда она приходила в школу почти здоровая, приходил и он. Выглядел в такие моменты он практически нормальным. Однако стоило ей пропустить несколько дней после очередного приступа, ей звонили и просили отнести конспекты «дорогому» ученику. — Тобио? — Не успела Мидзуно дойти до квартиры парня, как тот выскочил и побежал к выходу из подъезда. — Ты куда? Кагеяма не отвечал, а просто бежал дальше по лестнице, изредка кивая каким-то своим мыслям. Девушка побежала за ним и догнала лишь тогда, когда он нагнулся завязать шнурки на кроссовках. Парень отдёрнул руку, стоило Акане только на секунду до неё дотронуться. — Не трогай меня! Сегодня Тобио выглядел куда хуже, чем раньше: тёмные-тёмные волосы, кажется, выцвели, в некоторых местах даже поседели; ярко-синие глаза казались просто серыми, не живыми, сами глаза то и дело бегали, осматривая то, где он оказался (похоже, он давно не выходил из дома); а повседневная одежда висела мешком на похудевшем и осунувшемся теле. Мидзуно послушно отошла от Кагеямы, удивляясь его пугающему и грозному виду, и тихо-тихо прошептала «пожалуйста», надеясь, что тот поймёт… Поймёт, что это самое худшее, что он может сделать для себя, для неё. Но Тобио молча прошёл мимо девушки и посмотрел на неё лишь один раз, будто прощаясь, а потом выбежал из подъезда. В который раз Акане видела перед собой лишь спину некогда её «друга».

***

После того дня Мидзуно ни разу не видела Кагеяму, он не приходил в школу, дома она его не находила, хотя приходила в самые неожиданные моменты. Казалось, он просто исчез, и даже учителя смирились с этим. «Он слишком проблемный»; « Надоели его выходки!»; «Ходит, когда хочет, в школу! Что за идиот?»; «Было бы только лучше, если бы он сдох где-нибудь в канаве». Акане казалось, что она перестала слышать абсолютно всё, что не касалось Тобио. Ей казалось, она сходит с ума, но все разговоры, которые она могла подслушать, ей напоминали лишь о нём. Девушка не могла понять почему, но с каждым днём, когда его не было рядом, ей становилось только хуже. Голова кружилась всегда, стоило ей только подняться со стула; а ноги подкашивались в самые ответственные моменты; и она падала в обморок. Красная нить на запястье также с каждым днём проявлялась сильнее, становилась практически материальной, отчего появлялось желание прикоснуться к ней. Только Мидзуно не хотела предполагать то, из-за чего это происходит. А позже обеспокоенная её состоянием семья забрала девушку домой, и Акане перестала ходить в школу, поэтому могла всё чаще и чаще думать о происходящем.

***

«

Февраль 16-го года, приблизительно два часа утра.

Привет, дневник! Как же давно я в тебя ничего не записывала! Даже непривычно не доставать тебя целых три дня, хотя на самом деле это не такой уж и длительный промежуток времени. Знаешь, с каждым днём мне становится только хуже. Даже писать что-то сюда, на эти пожелтевшие (или мне так кажется?) страницы сложно. Руки постоянно дрожат, и что-то ими делать практически невозможно. Нить уже ярко-красного цвета. Хотя я бы лучше сказала, кроваво-красного цвета. Я не знаю, почему это происходит со мной, и всё, что у меня есть, — это предположения, основанные на той книге, которую я видела у Тобио. Тобио… Хотела бы я его сейчас увидеть.» На этом месте запись обрывается, а на страницах остались следы высохшей влаги. Читающим не хочется думать, что это могли быть слёзы. «

Самый жуткий месяц моей жизни, кажется, десять часов вечера

Надеюсь, этот дневник никто не найдёт. Во-первых, потому что я не хочу, чтобы другие знали, что я уже практически не в состоянии что-либо писать (понять это не трудно из-за неразборчивого почерка). А во-вторых, я хочу рассказать кое-что, что лучше бы никому живому никогда в жизни не слышать. Я полюбила монстра. Надеюсь, я успею сюда дописать ещё кое-что.» Читающие тоже надеялись, что это не последняя запись девушки. «Здесь я обойдусь без формальностей и банальных „приветствий с дневником“, потому что, наверное, у меня не так уж и много времени. Я больше не чувствую своё тело, пишу еле-еле, и не могу встать на ноги и заставить себя сделать хоть что-нибудь. Ужасно. Я просто хочу попрощаться, пусть и понимаю, что это никто не увидит. Наверное, это жутко, но мне не страшно. Мне не больно, хотя каждую секунду моё тело будто пронзают тысячью мечей. Мне просто удивительно то, насколько яркой стала нить, и то, что мне кажется, я слышу чей-то голос. Это забавно, но я слышу, как кто-то зовёт меня тихо-тихо, так что, наверное, сам не осознаёт этого, боится. Мне кажется, это всё важно, поэтому не могу не улыбаться, когда слышу, каким голосом произносят моё имя. И у меня появляется чувство дежавю, будто такое уже происходило, и кто-то так сильно за меня боялся, что шептал что-то про меня в тёмном-тёмном одиноком месте. И я всем телом ощущаю страх того человека. Кажется, он натворил что-то жуткое. Как мне хотелось узнать, правда он существует или это просто выдумка моего постепенно умирающего разума! А в моменты, когда я не слышу его голос, мне кажется, что сзади меня кто-то смеётся. Смеётся с придыханием, останавливается из-за отдышки, и снова смеётся. И это единственное, что меня пугает.» Страницы порваны, неаккуратно сложены, так что они все помялись, а незасохшие чернила смазали многие слова. И люди, которым были важны эти записки, вчитывались во все каракули и непонятные знаки, которые раньше были буквами и словами. «И я снова здесь! Кажется, мне дали небольшую отсрочку, поэтому я дрожащими руками пишу эту явно мою последнюю запись. И, наверное, спрятать дневник я также не успею, ну и плевать! Сейчас я более отчётливо слышу тот жуткий смех, и из-за этого меня пробивает на дрожь. Кажется, будто кто-то даже сейчас стоит сзади меня и ждёт. Ждёт, пока я закрою глаза. На самом деле это стало моей навязчивой идеей: не закрывать глаза. Мне начало казаться, что если я их закрою, всё закончится, и открыть их я уже буду не в состоянии. Я уже не боюсь смерти или того, что должно произойти, я просто хочу услышать в последний раз тот голос. Мне кажется, если я его услышу, мне станет спокойнее, однако такое ощущение, будто тот человек куда-то исчез. Точно также, как и когда-то Тобио. Сомневаюсь, что ты это прочитаешь/увидишь/услышишь, но я по тебе скучаю, даже несмотря на то, что всё это по твоей вине. Ведь я…» Текст оборвался на этом предложении, в руках у лежащей на кровати бледной девушки была зажата ручка, а сидящие рядом с ней люди пытались успокоиться и переосмыслить то, что они только что прочитали. Они уже давно были готовы к этому, и даже в какой-то степени ждали. Близкие ей думали, что так ей станет лучше, и ей уже не будет больно, однако… Несмотря на то, что в эту ночь Акане всё же закрыла глаза и, получается, уже не открыла (прямо, как в её кошмарах), смириться с этим было сложнее, чем предполагалось. — Она была его соулмейтом, — неуверенно, сквозь слёзы и стоны проговорил кто-то из младших сестёр Мидзуно. Никто не посмел сказать что-то против. Лишь через какое-то время они встретят живого, повзрослевшего Кагеяму, которого не постигла участь его же действий. Через какое-то время он поймёт, что же натворил и попросит у всех прощения. Через какое-то время он придёт на её могилу, на которой красным отблеском будет написано его имя и дата «11 февраля 2016 год», и попросит прощения у неё. Через какое-то время он проронит одну слёзы, за ней вторую, и поймёт, что не может без неё. Но никогда он не сможет признать то, что она могла его полюбить. И нить, кстати, на его запястье так и не исчезла. Как и у той, чьё тело сейчас лежит глубоко под землёй.