Тихо приходит ночь

Иногда Ламанику видятся хорошие сны. Всякий подобный сон — своеобразное чудо. Яркая вспышка в беспросветной серости будней. Детство впечаталось ему в память намертво и осталось там выжженным, будто клеймо. От него никуда не деться: практически все его сновидения — яркое проявление личной ущербности. Напоминание о том, насколько он слаб и жалок. «Зайчик-трусишка, — нашёптывает его же собственный голос из глубины зеркал, — боится всяческой тени и неспособен защитить даже себя самого». Стэнли не одобряет любую демонстрацию эмоций на публике, а потому Ламаник ещё в первую пару недель пребывания в его доме учится держать лицо. Ему тринадцать, он вырос в паршивых калифорнийских трущобах и знает там все ночлежки, куда можно сунуться ребёнку, а рёбра у него сплошь исполосованы шрамами от отцовских побоев, но будь он проклят, если хоть кто-нибудь — в школе или на улице, на сцене и лучших сборищах города, куда Глифулов приглашают в полном составе — разглядит это за маской воспитанного-послушного-вышколенного-едва-ли-живого мальчика. Без прошлого и с блистательным будущим. Неврозы, кошмары, комплексы — полный набор счастливого детства. Ламаник в совершенстве умеет притворяться тем, кем никогда не являлся в действительности. Придуманная личина стачивает углы, вгрызается в него и когтями цепляется за живое. Так, что впору поверить себе самому. Лучше уже не будет, говорит себе Ламаник и почему-то избегает затяжных взглядов в зеркальные отражения. Ему выпал один шанс на миллионы. У него нет права жаловаться на судьбу. Ламанику двенадцать, и он никогда не был более зрелым и взрослым, чем предполагает возраст. Ему, тем не менее, старательно приходится делать вид — и он чертовски в этом хорош. Ламаник демонстративно открывает нелепое родимое пятно на лбу — звёздный отпечаток, знак исключительности — и прячет за длинными рукавами аккуратный голубой треугольник, несмываемыми чернилами вычерченный у него на запястье. Соулмейты — сказки для взрослых. Не бывает никаких родственных душ. Существуют лишь наивность да самовнушение, излишняя романтичность натуры, но, даже будь всё иначе, какой в этом прок? Там, где прочим везёт прочесть нужное имя, Ламаник видит геометрическое пересечение небесно-голубых линий и не может отыскать в этом никакого смысла. Выходя на сцену, он изображает тщательно выверенную в эмоциях улыбку. Магия требует предельной концентрации, шоу — точности каждого жеста и слова. Свои обязанности близнецы Глифулы знают прекрасно. Ламаник не хочет возвращаться к отцу. Ламаник сжимает в холодных пальцах такую же выхоложенную руку Мейбл, и в этом театре на целый зал и на них двоих постановка идёт полным ходом: просто из двух зол они выбирают меньшее. По ночам Ламанику снится старый дом. Битое стекло и побои, слёзы сестры и налитые кровью, мутные из-за пьянства глаза отца. Понятие дома для него неразрывными нитями сплетено с беспомощностью и страхом. Потеря контроля привычна, но дело совсем не в этом. Просто для него не существует дома, в который он желал бы вернуться. Своего дома нет — но он прекрасно знает чужой. У этого дома нет ни окон, ни стен. Нет дверей и кладовок, нет этажей и крыш. Здесь всегда холодно и темно. Темнота вокруг кажется бесконечной, глубиной утопает ввысь от кончиков пальцев, и в ней легко позабыть обо всём: о себе и мире вокруг, о пространстве и завтрашнем дне, о дне прошедшем — даже о самом течении времени. Ламанику снится вселенная, полная мёртвых галактик и космической пыли. Он видит во снах, как гаснут и загораются звёзды, как солнца обрастают новыми формами жизни, а чёрные дыры пылающими кольцами вспарывают пространство. Эти сновидения принадлежат не ему, но они прекрасны настолько, что иногда он осознаёт с особенной ясностью: ему совсем не хочется просыпаться. Ламаник достаточно взрослый, чтобы не придавать никакого значения романтичным бредням о родственных душах. Так он говорит себе, но собственным словам не верит вовсе. Выныривая из космоса в свою постель, он захлёбывается горестным скулежом и плачет, зло и загнанно, потому что его воротит от себя самого. Тошнит от слабости — от того, что украдкой подсмотренные, сворованные у кого-то сны снова вынуждают испытывать забитую сухим рационализмом надежду и верить в чужие сказки. Ламаник совсем не такой сильный, каким хочет казаться. Захлёбываясь слезами, он целует треугольник на собственном запястье, жмётся к нему губами и просит, сбивчивым быстрым шёпотом, мантрой до сорванного дыхания, прийти за ним. Забрать его отсюда. Разорвать замкнутый круг и силой выволочь за его пределы. Его родственная душа в ответ показывает ему новые и новые удивительные миры. Чудеса и красоты, от которых голова идёт кругом — и тем обиднее каждое утро просыпаться в сером пространстве собственной комнаты. Его родственная душа не приходит за ним и, наверное, даже не слышит зова. Ждать бесполезно. В свои тринадцать Ламаник, разочарованный в каждом из детских чаяний, наконец-то осознаёт с неотступной максималистской ясностью: надежда изначально не имела смысла, а верить можно было только в себя самого. Эти сны — вовсе не объект восхищения и побег от реальности. Ламаник ненавидит и сновидения, и того, кому они снятся. Эти иллюзии несправедливо дарят надежду — а надежда делает больно. Ответ находится в потрёпанной семейной книге, сохранившейся у Стэнли вместе с магическими амулетами. В один из дней старик решает, что юные Глифулы готовы двигаться дальше, и передаёт им этот дневник, написанный некогда его родным братом. До невесть где почившего родственника Ламанику нет никакого дела. Он сжимает книгу заметно дрожащими пальцами и едва ли может сделать глубокий вдох. Древнего демона зовут Уилл Сайфер, и от одного только взгляда на его изображение выцветшими чернилами рисунок у Ламаника на запястье наливается упоительным, до костей пробирающим жаром. Надпись под именем гласит: «Никогда не вызывать!». Ламаник перечитывает скудные строки раз за разом и вновь задыхается, чувствуя, как затопляет с головой глухое и озлобленное отчаяние. Надежда, вспыхнувшая было, затухает последней искрой. Бесполезный рудимент легко отсечь и отшвырнуть от себя прочь — Ламаник делает это, тайком вырывая из дневника нужную для призыва страницу. Всё это было так наивно и глупо. Его соулмейт — даже не человек. У его родственной души в наличии нет души ни его, ни собственной, но Ламаник осознаёт очень твёрдо: он всё равно отыщет этого демона, чтобы убедиться в его существовании лично. А когда убедится, уничтожит в нём всё живое и светлое, что только будет возможно. Это не озлобленность и жестокость — совсем нет. Просто Ламаник не желает дальше делить с ним его хорошие сны. А значит, Сайферу тоже придётся лишиться их навсегда.