Дом там, где ты

Гермиона Белые стены больничной палаты, белая простынь, на которой лежит она и белый-белый свет льется в окно, слепя меня. Больно. — Скажи… Её ладони касаются моего лица, стирая бегущие по щекам слёзы. Что сказать тебе, родная? Как я люблю, и готова заложить свою жизнь и бессмертную душу дьяволу лишь бы ты жила? Что изменит это бессмысленное сотрясение воздуха? — Тише, Миллисента, помолчи. — Скажи… Я склоняюсь над ней, целую искривлённый в муке бледный рот и сдаюсь. — Люблю тебя. Люблю. Она измученно улыбается и устало прикрывает глаза, оставляя меня одну в целом мире. Хотелось кричать, рыдать, выть, но я лишь кусаю до крови губы и молчу, давая ей возможность уйти туда, где лучше. Миллисента Наша история началась в мае две тысячи пятого года, когда она — лучший практикующий колдомедик-хирург — спасла меня — бывшую Пожирательницу — от смерти. Хрупкие нежные руки, меняющие перевязки, которые, кажется, можно сломать, просто посильнее сжав, короткие пушистые волосы, слегка вьющиеся на концах, весёлые веснушки на носу и грустные карие глаза. Я влюбилась сразу, упав в неё, как в пропасть, из которой не вырваться. Мне нельзя было её любить, мне вообще нельзя любить, но разве сердцу прикажешь? Я ловила короткие мгновения, когда она была рядом, как цветок, выросший на северной стороне дома ласковые, но такие редкие солнечные лучи. Я в те дни жила ею, дышала ею, когда она появлялась рядом, выздоравливая и набираясь сил, благодаря небеса за те мгновения передышки до очередной операции, на которые нас, преступников, забрасывали Авроры, частенько используя как приманку. Выжить было шансов немного, но лучше так, чем стылый, продуваемый всеми ветрами Азкабан и «тёплая» компания дементоров. Плавали — знаем. А так был шанс выжить, оставшись в своём уме, освободиться от клейма и уехать подальше от родины, где со временем можно начать новую жизнь. Правда, до этого шанса надо было ещё дожить, найти в себе силы воли и духа выживать ещё полгода, не оступиться в последний момент, как это сделал Малфой-младший, умерший так внезапно и глупо около года назад, когда зачем-то полез спасать чертова шестого Ласку. Хотя, вспомнив несчастные безумные глаза спасённого ненадолго Уизли, который тут же кинулся в самое пекло, сделав жертву Драко напрасной, я могу сказать только одно — между ними явно была та самая искра, ради которой стоит, как жить, так и умереть. *** — Ты смотришь на меня, как на солнце, — с улыбкой проговорила Гермиона, зайдя ко мне на третий день, когда я начала осторожно пробовать передвигаться по палате. Она наверняка надеялась меня смутить этими словами, но я только улыбнулась. — Ты и есть для меня солнце. Моё личное, невыбранное солнце. Она прошла в палату к окну и зябко обняла себя руками, словно пытаясь таким жалким жестом облегчить огромную душевную боль. — Солнце. Меня так в самом начале наших отношений называл Рон. — У Уизли был на удивление хороший вкус. Ты знала о Драко? — Ты не поверишь, но он не только имел хороший вкус, но и другие хорошие привычки. Например, честность. Рон сам сказал мне, что полюбил и мы расстались, потому, что он не хотел меня обманывать. Это больно, Миллисента. Почему всё должно быть так, а не иначе? Почему не бывает любви до гроба? Я подошла и встала рядом, с нерастраченной нежностью глядя на мятущуюся молодую женщину, потерявшую, как и все мы, слишком много для своего возраста. Память своим родителям, насколько мне было известно, она вернуть так и не сумела, хоть и пыталась не однажды. — А тебе она нужна? Любовь до гроба. Вместо ответа она подалась вперёд, встала на цыпочки и легонько поцеловала меня в губы, словно прося разрешение на глупости, словно прося поддержки и надежды на чудо. Я с готовностью ответила, посасывая сладкие, пахнущие вишней губы, и зарываясь пальцами в короткие волосы на ей затылке, оказавшиеся удивительно мягкими. — Переедешь ко мне? — спросила она, утыкаясь носом мне в шею. Я, глупо улыбаясь, кивнула, соглашаясь. — Заберёшь меня — поеду хоть на край света. *** Ожидание затянулось на целых три дня. Она приходила, молча осматривала раны, делала перевязки, назначала новые зелья и уходила, так и не проронив ни слова. И в тот момент, когда я уже смирилась, что от меня отказались, и после выписки мне придётся снова вернуться в казарму, построенную специально для готовых к сотрудничеству с властями Пожирателей смерти, Гермиона ворвалась в мою палату с несмелой, почти робкой улыбкой и бумагой, подписанной самим министром. — Я тебя забираю, Миллисента. Поехали домой? Я встала с узкой неудобной кровати, подошла к ней, пытливо заглянула в тёплые, янтарные глаза и, увидев в них страх отказа, улыбнулась. — Домой. Звучит удивительно хорошо. Я хочу домой. Она судорожно всхлипнула и, подавшись вперёд, вцепилась в мои плечи. Кажется, не мне одной надо, чтобы рядом был кто-то родной, тёплый и живой. Чувствовать своё не одиночество, не пустоту. — Тебе там понравится, обещаю. *** Дом мне и в самом деле понравился — небольшой, уютный, и даже странная маггловская техника, с которой моя девочка взялась потихоньку обучать меня управляться, не выпирала здесь чужеродным, странным элементом. А ещё она как-то очень легко, как и в свою жизнь, пустила меня в свою постель, хоть и предупредила, что любовница она не очень хорошая, и этой запредельной честностью сильно удивила меня, словно бросив вызов. — Я тоже. Не было ни времени, ни возможностей для практики. Я девочек в постели предпочитаю, а слизеринки удивительно традиционны в этом вопросе. Будем изучать нашу сексуальность вместе. Как ты на это смотришь? Она обняла меня, сцепив руки на поясе, положила голову мне на плечо и как олицетворение уюта и покоя, прикрыла глаза. — Очень даже положительно. И я рада тому, что слизеринки оказались не настолько испорченными, как мы о них думали. — Ну почему же? Я как раз испорченная. Так, что вы думали отчасти верно. — Ты моя. Потанцуем? Я провела рукой по её узкой спине и, расположив руку между лопаток, мягко толкнула, заставив откинуться, довериться мне. Танго. Она рассмеялась и в зале полилась страстная мелодия танца страсти. — Танец, моя леди? — Танец. Танцевала Гермиона остро, страстно, открыто настолько, чтобы я усомнилась в том, что она в постели ноль. А ещё она с готовностью полное демонстрировала доверие к партнёру, чего я не могла никогда. — Ты прекрасно танцуешь, Гермиона. — Не надеялась? Я захохотала. Кажется, мы неплохо начали свою новую жизнь. *** Наша постель оказалась полна неожиданных открытий. Ее, к примеру, очень возбуждала, просто заводила лёгкая боль и подчинение, с возможностью в любой момент отказаться от игры, чего я никогда бы не заподозрила в такой демонстративно правильной девушке, как моя Гермиона. А ещё ей очень нравилось кусаться, ставить засосы на открытых участках моего тела, словно помечая меня, как свою собственность. Меня же та её маленькая слабость вполне устраивала — мне хотелось, чтобы все знали о том, что мы вместе, что я её всем своим гнилым, как заявил герой, нутром. В постели можно было всё: от порки до нежности. Мы перепробовали за эти два месяца кучу всяких игрушек по инициативе самой Гермионы, уйму поз и мест в доме, так что для меня секс начал ассоциироваться с марафоном. Хотелось остановиться, позволить себе просто любить без обязательной почти ежедневной постели, целовать её иногда без сексуального подтекста, а просто потому, что соскучилась, и захотелось поцелуем выразить свою нежность. Но она словно боялась остановиться, передумать и немедленно начинала раздеваться. На фоне этой неустроенности, Поттер появился на удивление кстати и потребовал моего обязательного участия по выкуриванию НеоПожирателей, не переменив своего решения даже после истерики со стороны моей солнечной девочки. *** Пришла я в себя в больничной палате под ор бывших грифиндорцев, выясняющих кто кому должен уступить. Моё солнце кричала на героя, обвиняя его в том, что он использует Пожирателей смерти фактически либо как заградительный щит в сложных операциях, либо как отвлекающий манёвр, жертвуя во имя победы живыми людьми. Он со своей стороны, настаивал на том, что всё предельно честно и те, кому не нравится подобное положение дел, могут преспокойно вернуться в Азкабан и отсидеть свой срок. — Гарри, так нельзя! — воскликнула Гермиона и в её голосе зазвенели слёзы. — Можно. Они — преступники, а не невинные овечки, нуждающиеся в твоей защите. Я не собираюсь менять отношение к твоей ручной Пожирательнице, даже по прихоти родного мне человека. Она сама выбрала этот путь. Тут не выдержала уже я и рассмеялась хриплым, каркающим смехом. Она же умная девушка, так неужели она так и не поняла, что живыми нас в новую жизнь не пустят? — Я не хочу в Азкабан. Там холодно, пусто и сходишь с ума. — Гарри, уйди, — сурово поджав губы, попросила его Гермиона. Герой даже растерялся на такую реакцию подруги. — Миона… — Уйди. Азкабана не будет. Мы с тобой вернёмся домой, Миллисента. *** С тех самых пор, наши отношения сдвинулись с мёртвой точки. Она словно позволила себе поверить в «нас», доверить мне не только тело, но сердце. И чем дальше я погружалась в эту неправильную связь с женщиной, тем отчётливее понимала, что люблю. Люблю сильно, отчаянно, со всем нерастраченным жаром юности, врастая в неё корнями безнадёжности и бесперспективности наших отношений. Я — смертница и не должна быть настолько эгоистичной и привязывать её к себе, хотя бы потому, что я отчётливо видела, что потом она себя не соберёт. Но как же хотелось позволить себе не думать о неминуемом будущем и просто жить сегодняшним днём! — Надень платье, Миллисента. Мы идём на «Лебединое Озеро», — настаивала Гермиона, потрясая перед моим носом чёрным мешком платья и длинной ниткой белых бус. — Балет? — прищурилась я, смиряясь со своей участью быть одетой в магловскую тряпку, купленную ею втайне от меня. Она помогла мне облачиться в одеяние и даже подвела к зеркалу, в которое смотреться не хотелось по-прежнему, хоть сейчас я выглядела почти терпимо, особенно в сравнении с тем полутрупом, которым я была, когда только вышла из Азкабана. — Тебе понравится, обещаю. На следующей неделе сходим на оперу — я уже забронировала билеты. И вообще тебе полезно выбираться в люди. — Заботливая ты моя, — улыбнулась я, обнимая свою девушку, расчёсывающую мои волосы. — Люблю. Она легонько поцеловала меня в губы и промолчала. А время в театре мы и в самом деле провели на удивление хорошо. Балет мне понравился, и приобщение к магловской культуре прошло на ура. Это определённо стоило повторить. *** — Гарри, оставь мне её, — услышала я ничем не прикрытую мольбу в голосе своего солнца и замерла на ступеньках лестницы, решив подслушать. Последнее дело. Последнее? — Миона, прости, но нет. Я так и видела, как Поттер, превратившийся за эти годы в неплохого манипулятора, скорбно глядит на неё, отрицательно качая головой. — Прошу тебя. Нет, умоляю… А вот этого не надо. Унижаться из-за меня точно не стоит, хотя бы потому, что ни к чему хорошему это не приведёт и никаких результатов не даст. Я сбежала по лестнице вниз, пока Гермиона не приступила к новым мольбам, подошла к ней и обняла. Она тесно прижалась ко мне, не желая отпускать. — Привет, Поттер. — Булстроуд, — вежливо кивнул он, отворачиваясь к окну, давая нам время разобраться, что вызвало у меня улыбку. Я нежно поцеловала свою девочку в губы, мягко высвободилась от её вцепившихся в меня, задеревеневших рук и шепнула: — Я вернусь. — Правда? — недоверчиво и почти жалко улыбнулась она, заправив выбившуюся из хвоста прядку мне за ухо. — Обязательно. Разве я могу уйти, не попрощавшись? А с тобой, солнышко, я не прощаюсь. Идём, Поттер, я готова. Мы с героем вышли из дома, и уже перед самой аппарацией он устало посмотрел мне в глаза и выдохнул: — Сволочь. Пять лет спустя. Гермиона. Я встретила друга на выходе из лицея, в котором преподавала географию и, взвизгнув как девчонка, полезла обниматься. — Гарри! Пойдём к нам. Он отрицательно покачал головой и спросил: — Вы как? — Нормально. На тебя никто зла не держит, можешь мне поверить. Мы все понимаем, что иначе тогда было нельзя. — И всё же я не думаю, что твоя Миллисента или Рон простили меня. Заглянем в кафе, поговорим? — Идём, — согласилась я, подцепляя его под руку. — А насчёт Рона ты зря волнуешься: Драко ему всё популярно объяснил, так что он на тебя точно не злится. Да и Миллисента сердится только из-за меня. Мы заказали в небольшом уютном кафе комплексный ужин и молчали, пока не принесли наш заказ, разглядывая друг друга. Гарри сильно изменился за это время, уже не выглядя мальчишкой: в висках появилась ранняя седина, между бровями и у губ наметились суровые морщины, а взгляд стал неприятно тяжёлым. И всё же это был мой лучший друг. — Вы как? — повторился он. Я пожала плечами, накалывая на вилку брокколи. — Живём. Я работаю учительницей географии, Рон устроился в полицию, заявив, что больше ни на что не способен, а Миллисента занимается с детишками параолимпийского резерва. На неё там чуть ли не молятся. — А Драко? — Ландшафтный дизайнер. Получает денег больше всех нас. Научился водить машину и теперь разъезжает по объектам с нашими детьми. Он оказался прирождённым нянем. — Детьми? — не поверил своим ушам Гарри, на что я улыбнулась. — Двое моих от Драко и Рона и девочку от рыжего родила Миллисента. Не смотри на меня так — мы не живём в свальном грехе и не собираемся меняться партнёрами… — Просто родили детей. Понятно. — А ты как? — Работаю всё там же. Трое детей, любимая жена. Я счастлив, Миона. Чего и вам желаю. — Спасибо, — поблагодарила я друга, понимая, что если всё будет хорошо, то видимся мы с ним в последний раз. Я сама выбрала магловский мир и любовь, умерев для магического так же, как и вся моя большая семья. И оно того стоило.