Двойной суицид, дорогая?

      Самоубийцу в рыжей лисе манило всё: эти холодные и ледяные глаза, в коих, хах, можно сгореть, это милое и бледное, с правильными чертами, лицо, мягкие огненные волосы, подобные гриве, пушистые ресницы, стройные ноги в чёрных чулках на подтяжках, ровная осанка, талия, грудь, рост, голос, что так романтично каждый раз посылал в пешее эротическое, стоило сделать комплимент.       Мафиози бесило в напарнице всё: хитрый взгляд, вечная ухмылка, бесконечные, свисающие с рук, ног и тела бинты, интонация, манера говорить, манера ходить, манера, блять, дышать... Как эта стерва ещё дышит, чёрт возьми? Она же так и пышет желанием навернуться на лестнице и приложиться виском об угол. Накахара постоянно хотела сделать это сама, поспособствовать кривоногой Неполноценной, чтобы та наконец исполнила свою мечту, но что-то всегда мешало. Занесённая для удара рука каждый раз вздрагивала, отвешивая пощёчины не с такой силой, как хотелось бы, а нога просто не поднималась наподдать пинка под эту упругую, в строгой и обтягивающей юбке, попку. А всё почему? Потому что Дазай обязательно умудрится заглянуть под юбку Чуе, даже лёжа на полу и говоря очередные неприличности. — Прекрати! — Чуя взвизгивала, протягивая руку наверх, опираясь другой на плечи леди Осаму, следя взглядом за раскачивающейся на бинтованной ладони шляпке. — Отдай! Не будь сучкой! — Куда уж быть ею больше, милая, — Дазай улыбалась, хотя... Нет, даже ухмылялась, словно кошка, поймавшая рыжую мышку в ловушку, и, опуская головной убор на огненную макушку, тотчас целовала напарницу. Целовала легко, практически едва прикасаясь сухими губами к накрашенным красной помадой губам, ловя слухом очередное «замычательное» оскорбление и тут же отодвигаясь, желательно нагибаясь, ощущая, как в миллиметре от головы свистит в воздухе ладошка в чёрной перчатке в явном намерении отблагодарить лещом. — Д... Д-дура мумифицированная! — гневалась Чуя, рыча, цыкая и разворачиваясь, уходя. Естественно, получая шлепок по мягкому месту, прожигая товарища-лесбиянку взглядом. Взглядом холодных и синих осколков льда, что даже способны заморозить полыхающий пожар в очах напротив. — Сбросимся с крыши, дорогая? — Сходи-ка ты лучше нахер. И лучше, если этот самый хер будет принадлежать одному из твоих хахалей. Дазай вздыхает.

***

— Отдохни, солнышко.       Тело будто выходит из оцепенения, а разум светлеет. Нечто звериное словно спадает с опутанного туманом сознания, отступая, оставаясь на бледной коже кровоподтёками, алыми полосами и пятнами. Чуя сглатывает, смотря в пустоту; зрачок слегка расширяется, принимая нормальную форму, и полный печали и боли взгляд наполняется слёзной пеленой. Ей больно.       Она заходится в болезненном кашле, падая на колени, прикладывая руку к горлу. Что-то словно не даёт нормально дышать, застряло, скребётся, рвётся наружу. Девушка буквально выкашливает сгустки крови, наконец вздыхая полной грудью, беспомощно сжимая пальцы на окровавленной, некогда будучи идеально белой, блузке, и рядом с мафиози на колени опускается Неполноценная. Шатенка знает, что сейчас чувствует властительница способности, что может её убить, если б не Дазай.       Рыжеволосая хрипло вздыхает, утирая стекающую кровь с уголка рта, жмурится и бессильно покачивается в сторону, не в состоянии более держаться в сидячем положении, но измученное тело нежно подхватывает напарница. Опускает её голову на свои колени, перебирая огненные пряди, сейчас такие спутанные и взъерошенные, оглаживая пальцами щёку. Накахара должна отдохнуть, она хорошо постаралась.       Самоубийца гладит стройные ноги, чулки на которых изрядно порвались, оправляет слегка задравшуюся юбку, не горя желанием думать о пошлостях в данный момент, желая только того, чтобы дама сердца очнулась. Внутри каждый раз что-то сжимается — наверное, чёрствое сердце даёт о себе знать, — когда Дазай видит Чую такой — слабой, еле дышащей, истекающей кровью, страдающей от боли всего тела. Смутная Печаль — это не просто убивающая хозяина способность, это проклятие.       Проклятие для Дазай.       Стоит чёрным, подведённым тушью, ресницам дрогнуть, а голубым глазам слегка прищуриться, слух тут же улавливает копошение на заднем фоне. Чуя жмурится, с неудовольствием чувствуя неприятную боль в груди, спине, руках. Через силу она предпринимает попытку приподняться, но тут же оказывается уложенной обратно чьими-то нежными руками. — Лежи-лежи.       Этот голос хуже порчи, честное слово.       Накахара концентрирует взгляд на карих глазах, — вернее, глазе и половине забинтованного лица, — немного хмурясь. Длинные локоны суицидальной шатенки легко щекочут висок, настолько Дазай склонилась над мафиози. Чуя поджимает губы, кротко вздыхая. Осаму снова позаботилась о напарнице, что так холодно её отвергает. «Как же ты ещё не обожглась...» — Всё болит? — Угу, — рыжеволосая невнятно отвечает, отвернув голову. — Прости, мне нужно приподнять тебя.       Чуя болезненно скалится, когда забинтованные руки мягко подхватывают под спиной и под плечами, осторожно садя. Чувство не из приятных, словно пытаются вправить сломанный позвоночник извне. Голубоглазая слышит успокаивающее «Чшш», ощущает прикосновение таких привычных тёплых губ к щеке, а затем — как блузку беспардонно начинают расстёгивать. На возмущённый взгляд тотчас оживившихся глаз Осаму пожимает плечами. — Ты очнулась раньше, чем я успела всё сделать. — Намекаешь на... — голос Чуи хрипл, но нотки нарастающего гнева всё же присутствуют. — Изнасиловать хотела? Шатенка усмехается. — Хотела, но время не подходящее. Позволь.       Напарница действительно снимает верх одежды со шляпницы, которая, если б не пострадала от своей Печали на развернувшемся не в их пользу поле боя, точно ударила бы Неполноценную по макушке. Одна из рук перемотана бинтами, служа доказательством, что, очевидно, предплечье было чем-то или кем-то ранено; кажется, не только предплечье. Дазай осторожно, почти заботливо бинтует грудь рыжеволосой, и девушка невольно краснеет, смотря вниз.       На удивление суицидница даже не пытается укусить за проколотые соски, бережливо относясь к не располагающему состоянию шляпницы. — А теперь, может, обнимашки? — Ну уж нет. Нет, нет и нет. — Для убедительности Чуя пересилила себя и глянула в нахальные глаза цвета плавленного золота, тут же становящиеся опечаленными. — Нет.       Отвергнутая леди горестно вздыхает, поворачиваясь к Накахаре спиной. Девушка всё это время сидела на диване подле пострадавшей, и вторая, стоило молчанию воцариться, заметила, как недавно порванные чулки почти полюбовно заменены новыми, почти такими же, как были, надетыми весьма аккуратно. Чуя вздыхает, некоторое время сидя неподвижно, а затем всё-таки придвигается к Дазай, мягко обнимая сбоку, прижимаясь щекой к плечу в пиджаке. — Тебе нельзя обниматься, — молвит Накахара тихо, закрыв глаза, — а мне можно. — Да ты моя хитрющая... — Заткнись.

***

      Звуки вокруг смешались. Общая картина происходящего перестала существовать единым целым, лишь какими-то отрывками. Чуя помнит всё, будто смотрела фотоплёнку, первый кадр которой представляет тихую тёмную квартиру, второй — окровавленный нож на пороге, на третьем видна сидящая у стены фигура девушки, четвёртым проносится фрагмент вскрытых вен, а на пятом и последующих уже всё смыто.       Чуя не помнит, как пальцы автоматически набрали скорую; не помнит, как без способности пыталась поднять шатенку; не помнит, как упала в обморок на полу реанимации, не в силах держать эмоции в себе. Единственное, чего она желала, так это то, лишь бы Дазай успели спасти, успели вытащить за чёрные туфли эту дуру с того света, успели помочь. Счёт был минутам.       Мерное попискивание кардиомонитора. Писк. Секунда. Писк. Ещё секунда. Стук каблуков по полу коридора будто отбивает сердечный ритм, а мысли в голове крутятся только на одном: «Писк не должен замолкнуть... Не должен». Он и не замолкает, только, казалось, время давным-давно остановилось, бесполезно тикая стрелками часов. Тик-так. Тик... Так. Не слышны голоса вокруг, всё словно умерло, не в силах находиться рядом с самоубийцей и её спасительницей.       Но спасительница ли, ежели является причиной.       Чуя помнит, как слёзы беспрестанно лили из глаз, стоило рыжеволосой протолкнуться через толпу нахлынувших хирургов и реаниматологов; помнит, как заплаканный взгляд встретился с едва приоткрытыми карими глазами, что, завидев знакомое лицо, заставили Дазай слегка улыбнуться. Пребывающий в отходняке разум уцепился за измученный голубой взгляд, видя в нём свет, к коему можно стремиться. Рука слабо приподнимается, протягиваясь вперёд, и капельницы немного натягиваются. Шляпница осторожно берёт бледную ладонь. — К-какая же ты... Д-дура, — голос Чуи дрожит, а ручки в чёрных перчатках прижимают забинтованную кисть к мокрой от слёз щеке. — З-з... Зачем?       Дазай ничего не говорит, продолжая легко улыбаться, медленно моргнув. Кислородная маска шумит, и эти звуки будто приводят Накахару в себя. Леди... Её леди дышит. Пальцы холодной руки как-то заторможенно убирают капли слёз с плачущих глаз. Тушь потекла, стрелки размазались, ресницы дрожат, глаза зажмурены, но она так прекрасна. — Обещай мне... Обещай! — Чуя по-прежнему прижимает к щеке ладонь Дазай, наконец поднимая голову, всхлипывая и смотря на суицидницу. — Клянись, что больше так не сделаешь!       Осаму прикрывает глаза, вздыхая, медленно снимая второй рукой маску с лица, и Накахара вздрагивает, опуская одну ладонь, дабы надеть снятую и весьма необходимую вещь девушке обратно. — Что ты делаешь? Немедленно верни на место! — Я клянусь, — слышен слабый шёпот. Рыжеволосая судорожно отдёргивает руку, пару секунд пребывая в каком-то далёком астрале, а затем, нервно вздыхая, осторожно надевает кислородную маску на страдалицу вновь. Смотрит в карие, такие нежные и тёплые, любящие глаза и целует самоубийцу в лоб. — Не смей боле делать такие вещи, дурочка.

***

      Чуя безумно устала. Она находилась за сегодня просто по горло, шагомер, наверное, сломался бы, и Накахара сама удивлялась, отчего не сломалась она. Девушка шла, слегка надвинув шляпу на глаза и опустив голову, цокая каблуками по мощёной дорожке ночного парка, внезапно по шагам сзади определяя, кто за нею следует. — Можно ли составить миледи компанию?       Рыжеволосая вздыхает, останавливаясь и задирая голову наверх, встречаясь голубым взглядом с хитрым взором очей цвета расплавленного золота. Нагнавшая её напарница непринуждённо улыбается. — И не боишься гулять одна. — Это остальным меня бояться нужно, — пренебрежительно фыркает мафиози, опуская голову и идя вперёд, слыша, как цокот туфель суицидальной миледи не утихает следом.       И распахивает удивлённые глаза, стоит забинтованной ладони нежно взять её маленькую ручку в чёрной бархатной перчатке, а на полный возмущения взгляд Дазай преспокойно отвечает, что в такую темень их никто не увидит. — Ну да, конечно, темень. Ты, суицидальная звезда, светишь ярче всех чёртовых фонарей в этом парке. — Да ладно тебе, привередливая принцесса.       Чую с тех пор, как Дазай чуть не покончила жизнь самоубийством, иногда мучают кошмары. Беспомощные и одинаковые, блещущие своими мрачностью и серостью, словно нагнетающие фильмы ужасов каких-нибудь сороковых годов: несложная постановка с воистину шокирующим сюжетом. Рыжеволосая видит лишь алую кровь среди чёрно-белого фона и оглушающей тишины, в коей тонет терзающий души крик. Крик самой Чуи, от которого она просыпается в холодном поту ночь через ночь, судорожно сжимая подушку руками, минуту смотря в тёмный угол комнаты, а затем, раз за разом поправляя спавший рукав ночной рубашки, тихо ложится на кровать, ворочаясь уже час, пытаясь забыть минувший кошмар, представляя, что ком одеяла в объятиях — Дазай.       Голубые глаза вот уже долгое время смотрят в темноту полнощного и безлюдного парка, и тишина давит на мозг каким-то замедленным прессом. Мафиози отчего-то нервно вздрагивает, будто пугаясь своих мыслей, и сжимает бинтованную ладонь спутницы в своих пальцах, прижимаясь к девушке плечом. Суицидальная леди приподнимает бровь. — Я и понятия не имела, что повелительница гравитации боится темноты. — Замолчи, — бубнит в ответ шляпница, так и не отодвигаясь. Собственные мысли довели до такой степени, что Чуя, сложив в голове логическую цепочку из кошмаров, объятий одеяла, сложившейся ситуации и Дазай рядом, внезапно обняла забинтованную даму за руку, останавливаясь. — Мм? Что такое? — Дазай тоже останавливается, смотря на рыжую миледи. Та стоит, практически прижавшись щекой к её плечу. — Страшно? — За тебя. Было. — Ах, ты ещё про это, — шатенка отмахивается. — Да забудь, это не... — Забудь? В смысле — «забудь»? Да ты представляешь, что мне пришлось тогда вынести?! — Как же легко Чуя заводится. От милой зайки до грозной львицы — один косой взгляд. Или фразочка про рост. — Чшш. Не будем это обсуждать, всё прошло, — Дазай прикладывает палец к губам, прося о молчании, но Накахара не унимается, заливаясь праведным гневом. — Ты, безрассудная женщина! В тебе просто ни капли морали, ты, кусок мумии! Ты так и не сказала, зачем всё это сделала! Так вот, — Чуя резко хватает Осаму за лацкан пиджака, впиваясь в него ноготками, притягивая суицидницу на свой уровень. — Зачем ты, блять, такое вытворяешь, сучка ты... Б-безнравственная?!       Наверное, мафиози сейчас просто закипит, как маленький рыжий чайничек, или, если толкнуть, тут же встанет, как неваляшка, ещё и наподдав по зубам, качнувшись вперёд, потому Дазай выходит из ситуации немного другим способом, нежели ожидала напарница. Портовая самоубийца чуть ли не хватает ладонями талию низенькой шляпницы, затыкая ругающийся рот поцелуем. Слитые воедино тени вздрагивают в далёком свете фонаря и замирают.       ...Кажется, Чуя добивалась именно этого. Девушка тихо мыкнула, ибо ей попросту не дали договорить подкатывающий к горлу поток ярости, но губы возлюбленной на своих губах явно охлаждают пыл. Рыжеволосая ощутимо краснеет, краснеет до самых ушек — возможно, закраснелись даже серёжки, — но на удивление не отталкивает Дазай с оскорблениями и не просто стоит в ступоре, а мягко, почти интимно, кладёт ладони на чужие плечи, постепенно обнимая за покрытую бинтами шею, и лишь шире раскрывает рот, позволяя себя целовать. Она и сама не особо-то против. Ей нравится, когда Неполноценная жестока с врагами и вообще со всеми вокруг, но нежна с ней.       С той, которую должна ненавидеть.

***

— Люблю тебя, творенье ада... — Дазай. — Люблю твой стервы вечный вид... — Дазай! — Ко мне великое влеченье... — Осаму, блять! — Фригидных стен твоих гранит...       Стук ножки о пол утопает в смехе Дазай, получающей подзатыльник. Чуя в ярости топнула, сжимая кулачки. — Ты невыносима! — Да брось, милая! Всё в этом мире выносимо. Особенно твой мозг. — А ещё выносим мусор из квартиры, знаешь? Вынесись сама, не хочу пачкать руки, — рыжеволосая бестия фыркает, морщит нос и, скрестив руки на груди, разворачивается на крутящемся стуле спинкой к лежащей на диване Дазай. — Ты разве не любишь стихи? — звучит театрально-обиженный голос Осаму в ответ, и по интонации напарница может судить, что та ещё и щёки надула. — Я ведь для тебя стараюсь. — У тебя талант только на самоубийства, коза отпущения. — А у тебя на что? На шлюшничество?       Если бы человек мог пылать от гнева, потолок над Чуей уже давно бы сгорел к чертям дазаевским. — К... К-кого ты там назвала шлюхой?! Дерзкая сильно, или волос слишком много? — голубоглазая вскакивает на колени на стуле, опираясь руками на спинку и испепеляя взглядом гостью, развалившуюся на диване в одном нижнем белье и расстёгнутой рубашке, которая больше похожа на чистую формальность при таком виде, чем на одежду. Хотя, ежели подумать, Накахара выглядит не лучше, выделяясь тем, что, помимо домашней майки, на ней ещё и шорты есть. Ещё бы.       Ещё бы не ходить в такой одежде в собственной квартире. — Ах, Чуечка! Ты посмотрела на меня, значит, наконец запылала любовью? — Дазай раскидывает руки в стороны, ожидая, что напарница пойдёт в объятия, но та лишь кидает в лицо Неполноценной расчёской, ибо нечего выёбываться. — Я тебя сейчас в одних трусах на улицу выставлю, будешь мне ещё тут обзываться. Умная какая. У самой-то... Сколько хахалей было. — Дорогая, ты ревнуешь? — Дазай сразу садится, смотря на Чую, что опустила взгляд в пол. — Солнце, я никогда бы не променяла тебя на кого-нибудь ещё.       Чуя хмурится, сдвинув бровки, снова устраиваясь на стуле спиной к суицидальной леди и скрещивая руки на груди. Надувает щёки, когда крутящийся её трон разворачивает к себе леди Осаму, наклонившись. — Я ни разу в жизни не крутила романы на стороне, — серьёзно говорит она. — Стоило кому-нибудь начать пытаться сблизиться со мной хотя бы до якобы случайных касаний, пистолетом в лоб они сразу отправлялись на выход ногами вперёд. Я, конечно, та ещё сволочь, но очень верная сволочь. — Я имею право тебя так называть, — изрекает в ответ рыжеволосая, вскинув голову и встретившись взглядом с глазами напротив, — а вот ты себя — нет.       Дазай улыбается, так внезапно подхватывая девушку под руками и поднимая, вынуждая обхватить свою талию ногами, чтобы не упасть. — Эй! — Что, слишком высоко для тебя? — Я тебя сейчас укушу за шутки про рост. Опусти. — Опущу за поцелуй.       Чуя любит, когда Дазай жестока с врагами, но нежна с ней. Но просто обожает, когда эта дама и жестока, и нежна одновременно. Она может кусать за губы, не давая отпрянуть, тут же проникая языком в рот шляпницы, может царапнуть ногтями по плечу, по спине, заставляя прогнуться, вздрогнув.       Дазай любит Чуины привычки. Привычку закусывать алкоголь чем-нибудь сладким, привычку не приводить себя в порядок, пока находится дома, привычку не носить нижнее бельё под домашней одеждой. Развратная шатенка до одури обожает раздевать рыжую фурию, пока та беснуется и ругается, что, вообще-то, не хочет, это изнасилование, беспредел и какой-то кошмар, параллельно угрожая, что когда-нибудь сама нагнёт настойчивую суицидальную овцу, при этому умудряясь поддаваться проворным длинным пальцам девушки. Голубоглазая иногда даже кусается, чувствуя, как Неполноценная, расходясь, забывает рамки приличия, мягко двигая пальцами, едва ли не кайфуя от тихих и смущённых стонов рыжеволосой. Накахара в отместку всегда дёргает Дазай за волосы, чтобы не особо наглела, пока та, кусая губы и стараясь молчать, сидит на её коленях с развратно разведёнными ногами и даже не пытается слезть. Когда забинтованная ладонь забирается под майку, бессовестно сжимая грудь и якобы совершенно не специально задевая проколотый сосок, мафиозной бестии ничего не остаётся, кроме как откинуть голову, раскрывая рот в очередном стоне. Самоубийца лишь ухмыляется. Она наконец-то укротила рыжую фурию в который раз, резко двигая пальцами и кусая за шею, буквально добивая Накахару, что просто улетает в нокаут, дрожа от накатившего оргазма, закусывая губу до крови.

***

Дазай? Дазай, милая? Ответишь мне? Не говори, что не слышишь. Нет, говори. Скажи хотя бы что-нибудь. Умоляю. Дазай. Дорогая. Зачем ты это сделала.       Чуя подскакивает на кровати, шумно вдохнув, опираясь руками на постель и судорожно сжимая пальцами одеяло. Тело бросает в жар, затем в холод, пот пробивает, ноги дрожат, коленями сведённые вместе. Снова. Снова этот проклятый кошмар, гори он ярким пламенем в Преисподней!       Девушка нервно сглатывает, пытаясь унять дрожь, перешедшую в руки, и безучастно смотрит на раскрытые ладони несколько минут. Над головой тихо тикают часы. Тик-так. Тик... Так. — Ох... Б-боже, опять... — Накахара зарывается пальцами в волосы, поджав колени. Она шепчет что-то совсем тихо, вперив взгляд в тёмную пустоту. Но тут её головы касается мягкая ладонь. — Солнце? Что-то болит?       Чуя дёргается, резко повернув голову на источник звука, наблюдая в темноте нежный взгляд карих глаз. Дазай смотрит обеспокоенно, протягивая руки к возлюбленной, и Накахара, понимая, что слёзы накатывают, беспомощно прижимается к забинтованной груди, обнимая, утыкаясь лицом чуть ниже ключиц и тихо плача. Мафиози надоели эти ужасные кошмары. — Чшш. Милая, не стоит. Я люблю тебя. Всё хорошо, — тихо и спокойно шепчет разбуженная и взволнованная суицидница. — Не плачь, сердце кровью обливается. Что случилось?       Губы мягко касаются рыжей макушки, и Чуя всхлипывает, дёргая плечами. Она честно пытается успокоиться, но не может. — Обещай, что... Б-больше не будешь так делать, — дрожаще говорит шляпница без шляпки, сжимая пальцы на чёрной футболке Дазай. Девушка вздыхает, оглаживая напарницу по голове и медленно ложась на бок, не выпуская даму сердца из объятий. — Я уже давно пообещала это. Прошу, перестань. Обещай мне больше не лить слёз по этому поводу.       Чуя судорожно вздыхает, с минуту лёжа неподвижно, а затем беспардонно утыкаясь лицом в упругую грудь Неполноценной. Вот она, сущность Чуи Накахары — расплакаться и изощрённо отомстить, причём сделать всё это одновременно. Кареглазая улыбается, гладя рыжеволосую по спине, и чувствует, как её ногу под одеялом обхватывают две другие, стройные, в таких милых чулочках. Теперь можно и спать спокойно, без кошмаров, ведь ответ уже давно услышан: «Я тоже тебя люблю».