РУСИЧИ (Княже, ладо мой)

– Возьми меня, сокол мой ясный, возьми... – горячечно шептала Дуняша, цепляясь что есть силы за плечи Ярослава. – Половиночкой твоей стану... Только для тебя дышать буду. Только об тебе печалиться, только тебя любить да помнить... Деток тебе нарожаю... Мальчиков... Таких же красивых да умных, как ты... Только возьми меня... – Уймись, Дуняша, успокойся, сердешная... Молода ты еще деток-то рожать... Да и мне пока родитель дозволения жениться не давал... А так я не могу... – отрывая от себя настойчивые девичьи руки, уговаривал Ярослав. Девчонка была гибкая да сильная, никак не получалось у княжича освободиться от ее объятий. Наконец ухватил за тонкие хрупкие запястья, отодвинул от себя. Тут же на берегу как по ведовству показалась высокая худая фигура – давешняя старуха, что с пира уводила Дуняшу, встала во весь рост. Девчонку ровно подменили. Руки плетьми обвисли, даже коса, что свисала ниже крепких ядреных ягодиц, и та вроде как погрустнела. – Ладно... Пойду я... Пора мне... Выбралась из воды на берег, накинула на мокрое тело рубашку, сарафан скомкала да сунула под мышку – и пошла вверх по тропке, не оглянувшись. Ярослав ничего поделать с собой не мог – смотрел ей вслед, глаз не отрывая. Только дух было перевел, как услыхал жаркое дыхание возле уха. – Не трожь ее, – опалили кожу слова Мстислава. Не услышал в них новгородич ни приказа, ни угрозы. Одну только мольбу. – Я-то не трону, – ответил, не поворачивая головы. – А другие? – А других она к себе не подпустит – огонь девка. Да и не покусится никто. Своей дружине я давно пригрозил... А ты своих упреди... – Уж упредил. А... почто тревожишься-то? Для себя бережешь? Думал – позлить, а в ответ вдруг смешок услыхал. – Коли бы для себя... Мне намедни отче наказ дал – не глядеть в ее сторону. Суждена мне другая жена. Болгаринка... Вдруг – тоска в голосе: – Не свободен я выбирать-то... Наследник не по любви, по выбору свадьбу играет... – А отец твой? Разве не по любви женат? – Он на Ольге женился, когда еще великим князем киевским не был. Повезло ему... И вдруг засиял глазами. – А знаешь ли, у кого он ее увел-то? У отца твоего, Всеволода! – Врешь поди. Чтоб мой отец да кому чего уступил... Вот уж не верю так не верю! – Сказывали, будто буйная потеха была, пока они за нее воевали. Новгород да Киев испокон веку власть делили, а тут еще баба... – И как же порешили-то? Войны вроде не было. – Говорят, Ольга Владимира сама выбрала, а меж ним и Всеволодом платок свой кинула. Побратались они потом. Мать-то твою разве не Анной звали? – Анной. – Так она – сестра Ольгина. Младшая. – Выходит, мы с тобой родня... – Выходит... – А что за ведьма Дуняшку-то увела? – Демьяновна? Какая ж она ведьма? Не смотри, что на лицо страшна, добрая она. Отца моего кормилица. Сейчас – главная ключница в княжьем тереме. Девок дворовых блюдет, а Дуняшку пуще остальных. Отец наказывал. – От тебя тож сторожит, как от других? – От меня пуще, чем от других... – Люба она тебе, стало быть? – А коли и люба, тебе что за печаль? Аль сам присох? – Запала в душу, – произнес через силу. – Но поперек тебя не пойду. – Ну и дурак. – Как хошь обзывай, все одно – не пойду. – Почему – не станешь? – Мстислав больно ухватил Ярославову руку. – Отвечай. – Служить тебе верой и правдой клятву дал, аль забыл? А где ж тут вера да правда, коли девка меж нами подолом метет... Тепло стало на душе у Мстислава. Светло. Радостно. – Дурень ты, – сказал, взъерошив еще влажные после купания светлые волосья. – Я ж сказал – болгаринку мне сватают. Дочь какого-то там царя. Так что... Проси у отца Евдокию. Он тебе не откажет... – Не могу, – ответил. – Отцова дозволения не имею. Прикусил губу, отошел к берегу, обрывом спускавшемуся к воде. Поднял голову, уставился на круглую желтую луну. Вдруг раскинул руки и закричал. – А-а-а-а-а-а-а-а... – пронеслось над рекой и эхом забилось в темневшей на горизонте роще. – Ты чего? – спросил Мстислав. – Ничего. Так... Прибластилось... Остался стоять на круче. Луна мягким колдовским своим светом облила стройное могучее тело, превратив русые волосы в живое серебро. Посмотрел Мстислав на то, как тенями ходили под кожей крепкие мышцы, вспомнил, как сладко было словно ненароком касаться их под водой, – и застонал. Рука сама потянулась к полыхавшим уже огнем чреслам, ладонь сжала поднявшуюся торчком плоть. Не отрывая взгляда от фигуры Ярослава, Мстислав легко повел кистью вниз... Ярослав, услышав странный звук за спиной, обернулся. И окаменел. Киевский княжич стоял, закинув назад голову, темные волосы плескались где-то ниже лопаток, кадык ходил на длинной белой шее туда-сюда, а рука... Рука медленно, с едва сдерживаемой страстью ласкала чресла. Рот княжича от такой картины мгновенно высох. Глотнуть Ярослав и то не мог. Полыхнуло пожаром нутро, побежали мурашки по гладкой коже, колом встала мужская плоть. Невтерпеж стало. Тихо застонал новгородич и взял себя в кулак. Глянул на Ярослава Мстислав. Новгородич всей кожей ощутил ожог от этого взгляда. Опалил зеленым огнем в ответ – и пустил вторую руку скользить по гладкой груди, царапая ногтями крупные темно-розовые соски. Мстислав задохнулся – так ему захотелось взять этот мгновенно затвердевший бугорок ртом... Почувствовал, как свело живот. Не отрывая глаз от глаз новгородича, провел ладонью по своему телу, от горла до чресел, улыбнулся, увидав, как расширились зеленые очи, став почти черными. Сколько времени они так дразнили друг друга, неведомо. Сладко было обоим. Но вот больше стало терпеть невмоготу. Резче стали движения, крепче сжимались пальцы. Застонали оба в голос, по-прежнему не разнимая глаз, и яростно оросили землю молодыми своими соками.