РУСИЧИ (Княже, ладо мой)

Воротясь из Киева к родным пенатам, Всеволод совсем покоя лишился. Заела князя тоска – что ни ночь, видел во сне побратима своего. Улыбался ему Владимир печальной ласковой улыбкой – и чудилось Всеволоду, что худо тому в одиночестве загробную жизнь коротать, что хоть и просил брата вослед не спешить, а терпеть уж мочи нету... Насилу дождался Всеволод, покуда невестка Евдокия от бремени разрешилась – уж очень охота было на внучонка хоть одним глазком глянуть. Родила Дуняшка девку – крепкую, розовую, голосистую, подержал ее на руках Всеволод, побаюкал, окрестил Ольгою в честь княгини киевской, любови своей отроческой неразделенной, да и пуще прежнего затосковал. Уж все дела земные переделал – осталось только княженье на Великом Новгороде в крепкие руки сыну Ярославу передать. Что и сделал. И вовремя – недели не прошло, как отрекся Всеволод от власти в пользу Ярослава, а пришло с северных границ княжества известие, что ливонцы, нарушив перемирие, по деревням озоруют. Усмехнулся Всеволод в усы от такой вести – зря, выходит, на Долю грешил, сама ему навстречу идет, кликнул дружину свою верную и ушел ливонских псов уму-разуму наставлять. С тяжелым сердцем провожал отца молодой князь Ярослав Всеволодович. Знал, что не воротится тот живым из этой брани, – видел, какая тоска отцову душу сосет. Знал, что нет суровому воину жизни без побратима... Так и вышло. Принесли Всеволода на родимый двор на щите. Лежал старый князь лицом к небу, а на лице том улыбка застыла. Счастлив был воевода новгородский – ожидание его закончилось. На поминальном пиру изрядно захмелевший Ярослав сызнова услыхал голос, что возле алтаря в Киеве ему послышался. И говорил тот голос те же предательские речи: – Великий князь Владимир – да пребудет с ним милость Божия, – великий забавник был. Экую шутку напоследок отмочил – байстрюка свово хазаринского, отродье вражиное, на святой престол посадил! Вот уж смеху-то русскому люду – как бы слезьми не захлебнуться... И змеюку свою, Ольгу, возле оставил... Разве ж можно смириться, братья, с тем, что хазаринский выскочка в Киеве сидит да под бабью дуду пляшет? Услыхав речи сии, вскинулся было Ярослав, да послушался глубокого внутреннего голоса, что повелел не перечить, а дослушать, что боярин Архипка Тверской еще сказать имеет. – А вот слыхал я еще, что де будучи в здравом уме и твердой памяти завещал Владимир свой трон не Мстиславу, незаконно прижитому с сучкой хазаринской, а Ярославу нашему Всеволодовичу, законному наследнику, племяннику княгини Ольги, да потом по неведомому умыслу намерение свое переменил. Вот и толкую я – надо нам Мстислава, пока не поздно, извести да посадить на княженье в Киеве свово русского человека. Белой яростью заполыхало сердце Ярославово от того, как правду сей боярин в кривду обратил, да сдержался молодой князь. А как подвыпившие, а от того шибко храбрые гости из тех, что постарше, обратились к нему с осторожными, но предательскими речами, прикинулся простачком – зенки вылупил, рот раскрыл: мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю – был вроде какой-то уговор, да отец напоследок об нем ничего не сказывал. И уж к концу ночи увяз Ярослав в начавшемся складываться заговоре. Едва мочи хватило не порубить заговорщиков прямо в пиршественной палате... Архипка Тверской со товарищи удумали обманом Мстислава с княжьего трона скинуть. Скумекали, что в прямом бою им с молодым князем не совладать. Мол, ты, Ярославушка, надёжа наша, оставайся с ним дружен, как приведем дружины под стены киевские, Мстислав беспременно тебя на подмогу кликнет – ты и придешь, а как до дела дойдет, ударишь самозванцу в спину. И сядешь великим князем на Киеве. Ярослав все выслушал, со всем согласился, а утром призвал к себе доверенного своего человека, Данилку-стремянного, да наказал ему тайную грамотку в Киев Мстиславу доставить. А чтоб не хватились, что Ярослав нарочного шлет, надоумил Данилку вроде как с купеческим обозом стражем идти, кружным путем, далеким, на всех ярмарках с купцами побывать и в Киев придти вроде как ненароком. В Киеве же повелел к князю в терем сразу не соваться, а крутиться на базаре возле купцов – и ждать, покуда Демьяновна на торжище не объявится. Знал Ярослав привычки княжеской ключницы, как свои, – редко бывала Демьяновна за стенами княжеского подворья, да раз в месяц непременно сама на базар наведывалась – за приправами, что иноземные купцы привозили. Должон был Данилка Демьяновну подкараулить и дать ей в руки крестик – Мстиславов крестик, приметный, тот, что в Перуновой роще сам побратиму отдал. А вместе с крестиком передать, что разговор у него секретный к князю имеется. А уж там, озаботившись, чтоб чужих глаз да ушей не было, передать Мстиславу писанную Ярославом с подробностями грамотку. Как наказал, так все Данилка-стремянный и исполнил. Выслушал его Мстислав Владимирович, сжал до боли в ладони побратимов крестик – и поселилась в его душе смута великая. Однако ж принял предложенный Ярославом план. Зима в тот год выдалась лютая – и заговорщики до весны носов из родовых гнезд не высовывали, а к Киеву подошли, как лед на Днепре сошел. Ждал их князь Мстислав на хорошем месте – том самом, где когда-то отец его, Владимир Красно Солнышко, хазарское войско в ловушку заманил. Выгодно стояли рати киевского князя, сам он на холме расположился, пряча в двух рощицах неподалеку засадные дружины, свою да Ярославову, а врагов сие не заботило – в гордыне своей уверовали заговорщики, что победа уж у них в кармане, заранее воцарение Ярослава отпраздновали да себе должности повыгоднее при княжьем дворе расписали. Однако ж сеча вышла кровавая. Одни, что с мечом пришли, за свой живот сражались, а те, что Мстислава обороняли, преисполнены были великой ярости – люб был воинам молодой, красивый да справедливый князь, не желали они худого своему законному владыке. Мало-помалу теснили Мстиславовы войска врагов, уж исход боя близился – и решить его окончательно во славу киевского оружия должны были засадные дружины. Ярослав, сидя на коне возле Мстислава, ждал, когда князь своей дружине знак даст – тогда и новгородская рать должна была в атаку сниматься. Да все медлил Мстислав – и учуял Ярослав в той медлительности сомнение и подозрительность. Не поверил, видать, побратим в Ярославову искренность, предательства ждал, подлости, удара в спину. Боль родилась в душе у новгородского князя, кровью сердце его умылося. Слезная пелена глаза зеленые застила. Утер он кольчужной рукавицей глаза и, не дожидаясь боле Мстиславова приказа, кинул свою дружину из засады в бой. Стон прошел по вражьему войску, как уразумели вожаки заговорщиков, на чьей стороне бьется новгородская дружина. Не ударил Ярослав в спину Мстиславу, как от него ждали, а сам пошел во главе своей конницы смутьянов колоть да рубить. Как вороная лавина хлынула на равнину из-за правого отрога холма, Мстислав дух перевел – и отдал приказ атаковать своей коннице. Вмиг остатки вражьей рати были взяты в кольцо, простые воины, увидав, куда дело идет, оружие побросали, сами в плен сдаваться начали, вожаков же – всех, кого знал и кто был на поле брани, – Ярослав без жалости с коней посшибал да перед Мстиславом на колени поставил. И сам в той шеренге встал. Спешился киевский князь, медленно вдоль плененных смутьянов пошел, каждому в лицо заглядывая, – будто какую тяжкую задачу про себя решал. Так до Ярослава и дошел. Встретил его взгляд новгородский князь, мгновение смотрел не уступая, а потом опустил глаза, голову, плечи – и, встав на одно колено, протянул Мстиславу свой меч. – Ты что?! – задохнулся великий князь. – Зачем мне ровно побежденный кланяешься?! – Надобно, чтоб все увидали, кому я верой и правдой служу, чтоб ни у одной живой души соблазна боле не возникло через меня тебе вред учинить, – ответил, не поднимая головы. – Что ты, брате, что ты, – зашептал Мстислав, ухватывая Ярослава за плечи и поднимая с колен. – Не след тебе передо мной на коленях стоять! Ярослав позволил себя поднять, вложил меч в ножны, помедлил – и отважился в глаза побратиму заглянуть. В синих Мстиславовых очах стояли слезы. Положил он руки на плечи новгородичу, крепко сжал, притянул к себе его голову – и крепко, не стесняясь, поцеловал в губы. – Ты что?! – задохнулся, отстраняясь, Ярослав. – Сам же сказал – надобно, чтобы все увидали... – Эвона оно что... – раздался из ватаги пленников хриплый голос Архипки Тверского. – Кабы заранее знать, я б щенком новгородским иначе распорядился... Ты б, хазаринский выродок, сам ко мне на брюхе за ним приполз... Мстислав опустил голову, пряча от Ярослава лицо. Потом медленно отвернулся, сделал шаг, второй, на третьем вытянул из ножен меч и, коротко крякнув, по рукоять вогнал его тверскому боярину в грудь. Так, что лезвие со спины наружу вылезло. Захлебнулся Архипка кровью, задрал бороду к небу да и рухнул замертво. Мстислав же, наступив на тело сапогом, выдернул меч, отер лезвие о боярский кафтан и повернулся к пленникам. – Следующему, кто худое замыслит против побратима моего, так быстро помереть не дам, – процедил сквозь зубы, да так, что у слышавших мороз по коже пошел. – Четвертовать прикажу – и позабочусь, чтоб потом подольше живым в пыли полежал. Аль уразумели? И поднял на пленных заговорщиков белые от ярости глаза. Ответом ему было молчание. * * * Скор оказался Мстислав на суд да расправу, но старался, чтоб ненависть глаз не застила. По справедливости наказывал. Совет держал с Ольгой, воеводами своими да Ярославом. Тех, кто по своей воле в заговор вступил, казнить приказал, тех, кого обманом или по недоумию в смуту втянули, в живых оставил – кого высек да домой под строгий надзор отпустил, кого в кандалы заковал да на соляные копи на разные сроки отправил. К концу недели управился. И пошел побратима искать. За год, что минул со дня отцовой гибели, изрядно переменился Мстислав. Повзрослел. Трижды сумел предательской смерти избежать – дважды от удара кинжалом в темном коридоре кольчуга, что под рубашкой носил, спасла, а в третий раз не иначе как боги погибель отвели – виночерпий, что за пиршественным столом прислуживал, споткнулся да кувшин вина на пол уронил. И было то вино травленое... Возмужал Мстислав, на отцовом троне сидючи, от отроческого легкомыслия избавился, да вот сердцем таки не очерствел. Чуял, что незаслуженную и глубокую обиду нанес своим недоверием Ярославу. Чуял – и душою маялся. Молчал побратим, ни в чем князя киевского не винил, и на советах, и на судилище, и за трапезой возле был. Рядом – да далеко. Так далеко, что рукой не достанешь. Мучимый угрызениями совести, прятал от него глаза Мстислав, да в те редкие мгновения, что исподволь отваживался хоть краем глаза на новгородича глянуть, ловил во встречном взгляде укор и печаль великую. Нутро горючими слезами обливалося, да терпел Мстислав скрепя сердце. Хотел наперед дело сделать, расправу над ворогом учинить, а уж потом и отношения выяснять. Да и надеялся втайне, что перетерпит побратим обиду жгучую, сам поймет, что пустое это. Простит. Не вышло однако... Нашел Ярослава на стене, у северной сторожевой башни. Стоял новгородич, положа ладонь на рукоять меча, и смотрел, не моргая, в сторону дома. Повернул голову, услыхав шаги. – Завтра дружину домой поведу, коли отпустишь... – проговорил через силу. – От чего спешка такая? Аль по Евдокии иссох? – попытался пошутить Мстислав, да замолк на полуслове. – Нет никакой спешки, – отвернулся Ярослав. – Да только чего ж гостевать, коли я тебе в тягость... Помолчали. – Знаешь, – вдруг, ухмыльнувшись, молвил Мстислав, – я, видать, совсем ума решился – хотел тебя прилюдно наградить, да Ольга вовремя остановила. Слышал бы ты, как она меня костерила! Хотел рассмеяться, да поперхнулся, напоровшись на лютый Ярославов взгляд. Новгородич поворотился стремительно да сгреб побратима за грудки. – Ты, – прохрипел, подтянув Мстислава к самому своему лицу, – говори – неужто взаправду усомнился во мне?! У Мстислава сердце в груди спотыкаться начало. – Я люблю тебя, – сглотнув подступивший к горлу комок, вымолвил тихо. – А себя... ненавижу. За то, что обиду тебе вчинил глубокую, ничем не заслуженную. На коленях готов прощения вымаливать, да простишь ли дурака неразумного?... Не со зла ведь я – умок-то куцый со страху перемкнуло, от тени своей и то шарахался... Услышав сии странные слова, Ярослав с минуту смотрел на побратима своего опешивши, а потом отпихнул его от себя и захохотал. – Умок... – всхлипывал со смеху, – ку-уцый... Ой, уморил... Со страху, говоришь, перемкнуло... Вдруг перестал смеяться, снова взял Мстислава за грудки, снова притянул к себе. – А коли любишь, чего ж терзаешь-то? Сердце, поди, у меня одно, другого нигде не запасено... – Таким вот уродом на свет уродился, голова ровно наперекосяк устроена – все что-то мерещится, да все не там... Сердце тебе изранил... Да только без тебя не сдюжил бы я, не перемог лихо... Накажи, слышь? Как хошь накажи – все стерплю, да только прости... – Да уж простил, – ответил Ярослав. – Хоть и терзаешь ты меня, да все равно тёмно мне без тебя, муторно... Уж потерплю как-нибудь – видать, доля моя такая... – Сам выбирал, – счастливо прошептал Мстислав. – Сам, – легко согласился новгородич. – Разве ж я жалуюсь? Потянулся было обнять ладу своего, да тот не пустил. – Погоди, – попросил тихо, пошарил за пазухой и достал нательный крестик на простой суровой нитке. Тот самый, что пропуском Данилке служил. – Вот. Вернуть хочу. Глянул робко на Ярослава: – Примешь ли?.. Тот в ответ только голову наклонил. Мстислав бережно надел крестик побратиму на шею, оттянул ворот рубахи, спрятал оберег на крепкой груди. А потом обхватил Ярославово лицо теплыми ладонями и накрыл устами уста.