Pt1: Lie

«Блять», — проносится в голове Юнги, когда он заходит в гримёрку. Это же слово вслух срывается с губ Намджуна, а остальные, судя по выражению их лиц, полностью солидарны с ним. — Мы за что-то провинились? — жалобно ноет Чимин и потерянно садится на стул, сложив руки на коленях. Растерянным взглядом он рыщет по комнате, вглядываясь в каждого из присутствующих, и прыскает от смеха, когда видит окаменевшего Чонгука. — Нет, я на такое больше не пойду, — тот пятится и отрицательно качает головой. — Приятно было с вами работать, но мой поезд в Пусан как раз отбывает через два часа. Адьёс! Не успевает он сделать и шага, как за спиной с гаденькой улыбочкой появляется Джин и цепко хватает за отворот рубашки. — Клянусь любить вас в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас, — злорадно проговаривает старший и для профилактики несколько раз встряхивает тушку Чона. — Хён, прекрати цитировать мне свадебную клятву! Когда я подписывал контракт, там ничего такого не было! — Что, испугался? — с лёгкой усмешкой спрашивает Тэхён. — Знаешь, мне хватило того выступления с «Danger», — цедят раздраженным в ответ. — Всё время, что длилась песня, я только и делал, что одёргивал майку и как ни в чём не бывало улыбался фанатам. Мне ведь, конечно, очень нужны фотки, на которых будут гадать — стояк у меня или просто ширинка так выгнулась, — язвительно шипит Чонгук, до побелевших костяшек впиваясь в спинку стула, словно та осталась его последней защитой. Стул ощутимо начинает клониться в сторону, и сидящий на нём Чимин подпрыгивает и протестующе бьёт по рукам, за что Чонгук награждает его обиженным взглядом. Шум, переливаясь разными голосами, своим гомоном заполняет комнату. Юнги отвлекается от быстро наскучившей ему перебранки и переводит взгляд на единственного человека, который после появления в гримёрке не произнёс ни слова. Хосок едва хмурится — тонкая морщинка пролегла между бровями, а сам он, застыв неподвижным изваянием, сосредоточенно взирает на их новые костюмы для предстоящего концерта. Узкие. Кожаные. Штаны. Эти три слова отпечатываются в мозгу раскалённым клеймом. Юнги глубоко вздыхает и нервно перебирает пальцами. Бич всех мечтаний после «Run». Мало того, что в этих штанах жарко, как в аду — Юнги почти уверен, что после этой пытки кипящие котлы с чёртями покажутся детской шуткой — так они ещё сдавливают всю нижнюю часть тела, что вкупе с адреналином и захлестывающими эмоциями… М-да уж. — Да ладно вам. Создаете проблему на пустом месте, — легко улыбается после минутной паузы Хосок и, приблизившись к костюмам, берёт свой. Остальные удрученно вздыхают и следуют его примеру. ---- Склонив голову, Юнги недоверчиво смотрит на себя в зеркало, игнорируя хлопочущих вокруг стилистов и снующих сотрудников. Лёгкая ткань алкоголички просвечивает, из-за чего создается ощущение обнажённости, аккуратные стрелки ровными линиями подчёркивают глаза, а чёртовы кожаные штаны плотно прилегают к худым бёдрам. Юнги хватает подготовленный для него микрофон, сдвигает поглубже на лоб кепку, желая скрыться или вскрыться нахер из этого мира, и ныряет в проход вслед за Намджуном по полутёмным туннелям закулисья. Ступив на площадку, он вздрагивает всем телом — та ощутимо вибрирует под ногами, поднимая наверх под первые биты песни. Перед ним стоит сосредоточенный до невозможности Намджун, за спиной Хосок, который мягко приобнимает обоих согруппников и подбадривающе сжимает им плечи. Это успокаивает — Хосоков жест привычен — он — бережно хранимая, личная традиция, начиная с первого, такого неловкого выступления, от которого сейчас стыдливо щелкает в груди и наползает тёплое чувство ностальгии. Улыбнувшись про себя, Юнги смотрит прямо наверх, на яркие цвета софитов. Зрительский зал при их появлении взрывается криками, лайтстики стремительными серебряными росчерками мелькают перед минутно ослепшими глазами, а по ушам ударяют раскатистые низкие биты. Пока Юнги осоловело осматривается по сторонам и восторженно замирает, умирая и возрождаясь снова и снова, Намджун, нет, уже Рэп Монстр, небрежно встряхивает головой и делает широкий шаг навстречу публике. Его слова врываются в сознание разрозненной, холодной до хрустальной чистоты рекой, и Юнги только и делает, что следует за ней и за резкими прерывистыми движениями Намджуна по сцене. «Что за придурок сказал тебе такую хрень?» Каждый глоток воздуха влажно оседает в лёгких, заставляя задыхаться, дрожащие пальцы сильнее сжимают микрофон, а ноги непривычно подкашиваются и скользят по полу. Он согласно кивает в такт музыки, наваждение от песни пеленой застилает глаза, и эйфория от происходящего заставляет зрачки мазутно-чёрным накрыть собой радужку. Голос Хосока сокровенным шёпотом звучит совсем рядом, проникает внутрь, сплетается с глухо бухающим пульсом — Юнги поворачивается и неотрывно смотрит, как тень от дурацкой шляпы скрывает знакомое лицо, а чужие тонкие губы кривятся, зачитывая партию. Язык небрежно скользит между ними, оставляя мокрый след от слюны. Чего нельзя было отнять у Хосока, так это его умения преображаться за секунду: от веселья и гиперактивности до уютного молчания и пущенного поверх уставшего взгляда; от сомнений и раздражающей робкости до чрезмерной наглости и упертости; от образа взбалмошного идиота до соблазнительно горячего дьявола, который одним небрежным движением отправит на самое дно преисподней. И Юнги давно уже там. Давится собственным дыханием — ощущение тепла чужих губ на своих, обжигающих ладоней под рубашкой и сбивчивого, просящего тысячекратно «Юнги-Юнги» яркой вспышкой врывается в подсознание. Он замирает и плавится воском, скользя взглядом по чётко очерченным штанами бедрам, тонким ключицам, по соблазнительно обтянутой чёрной кожей заднице. Кончики пальцев немеют, внизу тягуче-тёплым коротит по всем фронтам, пока Юнги жадно облизывает губы, взволнованно наблюдая за Хосоком и за тем, что он творит на сцене. Мало, слишком мало. Штаны с каждой секундой становятся у́же и давят всё сильнее и сильнее на полувставший член — Юнги не обращает на это внимания. Гори оно синим пламенем, горите все те фотки, что появятся в интернете. Он бы сжёг и все воспоминания, но это потом. Сейчас здесь дикий бит, начало партии и затуманенное от наслаждения сознание. «Моя музыка живёт, дышит здесь». Строки срываются с языка, разносятся в каждый уголок зала и дышат. Сейчас, как никогда, ощущается, что время, проведённое в студии, бессонные ночи за компьютером — всё это не зря. Всё это живо. «Все вы знаете: мой голос заводит всех». Юнги чувствует чужую руку на плече, даже не успевает испугаться — это ведь обычный фансервис, который они проворачивают на каждом выступлении. Но когда Хосок неожиданно приближает лицо к его микрофону и стонет, при этом смотря из-под дрожащих ресниц и нахально улыбаясь… Горит он. Возбуждение жарким пламенным языком проходит по нервам, отравляя каждую клетку, грудь ошалело вздымается от пробившей всё тело дрожи — Юнги, задыхаясь и глотая буквы, заканчивает последний припев, сразу после него убегая со сцены. Музыка затихает где-то вдали. Ступеньки неустойчивой лестницы так и колеблются под ногами, пока Юнги спускается и стремительными шагом идёт в туалет. Дойдя до него, он рывком дёргает на себя створку двери, надсадно скрипнувшую от таких действий, и щёлкает ржавым затвором, запираясь изнутри. Что, блять, происходит? Оперевшись спиной, он плотно зажмуривает глаза и, приоткрыв рот, переводит дыхание, стараясь успокоиться. Пульс кричащим эхом пронизывает грудь, руки, ноги, особенно сильно отдаваясь в висках. Грёбаные узкие штаны, грёбаное выступление, грёбаный Чон Хосок со своими идиотскими выходками! Тугой жар распространяется по всему телу, отепляя вены, — Юнги отчаянно откидывает голову назад, больно ударяясь ею об створку двери. В его воображении сейчас в кабинке рядом с ним стоит Хосок и изгибает губы в издевательской усмешке. «И что дальше?» Путаясь, он тянется к ширинке — металлическая пуговица с трудом поддаётся негнущимся пальцам — и стягивает брюки вместе с нижним бельём сразу до колен. «Я смотрю, ты перестал это контролировать». — Заткнулся бы ты и съебался подальше, — шипит злостно, раздражённо, обхватывая ноющий член и проходясь ладонью по всей длине. Тихий стон застревает в горле, из-за чего Юнги морщится и глубоко выдыхает через нос. Легко проходится подушечками пальцев, собирает выступившую смазку и размазывает её по стволу. Это всего лишь разрядка. Ничего больше. Это ничего зна… «Кому ты врёшь?» Хосок стоит напротив, с немым вызовом смотрит на него. Он сам возбуждён — это видно по тяжело вздымающейся груди, по затопившим радужку чёрным зрачкам и закушенной верхней губе. «Я бы мог помочь». Юнги смотрит и смотрит — он просто физически не может оторвать взгляда от того, как Хосок сокращает расстояние и кладёт свою руку поверх его. Он аккуратно делает пробное движение, прокручивает кисть для более удобного захвата и внимательно наблюдает за реакцией. — Продолжай, — помимо воли шепчет Юнги, нетерпеливо толкаясь бёдрами вперёд. Иллюзорный Хосок счастливо улыбается и ведёт ладонью вниз. Ему хватает всего двух минут. Юнги растерянно и с каким-то недоумением смотрит на свою руку со следами спермы. Сжимает кулак, так, что ногти оставляют саднящие ранки полумесяцев на коже, и боль хлёсткой плетью возвращает в реальность, заставляя понять, что это не выдумка и не сон. Пинок по многострадальной двери выходит как-то случайно, и Юнги в голос проклинает грёбанную дверь, отбитую ногу и собственный идиотизм. Отлично. Он, блять, только что кончил, представляя, как одногруппник надрачивает ему. Пусть это и было офигенно горячо. Пусть он давно не получал такого крышесносного оргазма, который вышибал бы из него весь дух. Пусть он Хосока… Да этого быть просто не может. Юнги хватает бумажное полотенце и с остервенением вытирает руки. Выскочив из старой кабинки, он врубает на полную мощность ржавый кран и наполняет ладони до краев жидким мылом. У мыла приторно-сладкий запах, кажется, клубники, что душным облаком пропитывает собой всё вокруг, а Юнги чувствует себя обдолбанной феей из страны розовых пони. — Всё в порядке? — звучит со стороны входа сиплый, усталый голос, на что Юнги дёргается, испуганно замирая. Только этого не хватало. — Выступление начнётся через… Оу. Вполне себе реальный Хосок останавливается в трёх шагах, скользя взглядом по напряжённой фигуре, из-за чего Юнги ощущает, как уши и щёки предательски начинают алеть. — Буду через две минуты, — он невозмутимо — надеется, что выглядит невозмутимым — застёгивает штаны и поправляет скомканную майку. Младший делает неосторожный шаг. — Нам нужно поговорить. — Не вижу необходимости, — фыркают тому в ответ и отворачиваются к зеркалу. Конечно, Хосок всё понял. Тут не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы разобраться, что только что произошло и, главное, из-за кого. Юнги рассматривает себя: щёки, покрытые пятнами румянца, лихорадочно блестящие глаза, размазанная подводка. Это. Просто. Катастрофа. — В прошлый раз… ты вёл себя по-другому, — Хосок взглядом ловит его отражение и мягко улыбается. — В тот вечер я был пьян и допустил ошибку. Закрыли тему. — Как раз… — Я сказал. Закрыли. Тему. В туалете наступает оглушительная тишина, и Юнги понимает, что перегнул палку. Внутри он сам себе прописывает пощёчину, а его внутренний голос на все лады орёт: «Ты дурак или да?», когда видит, как неловко отводит взгляд дорогой для него человек, пытаясь скрыть обиду. Да, дурак и ещё какой.

***

Люди часто откладывают, как им кажется, не особо нужные дела на завтра. Сидят, ждут с моря погоды, находят тысячу причин, чтобы как можно дальше оттянуть нежеланный момент. А потом этот момент теряется, и всё, что было выстроено, разваливается хрупким карточным домиком. — За удачное завершение тура! — гремит Намджун и, приподнявшись за столом, салютует всем присутствующим стаканом с соджу. — За удачное! — в воздух поднимаются остальные руки, и в комнате слышится дробный звук чокающегося стекла. Мемберы, радостно сверкая улыбками, вливают в себя стопку за стопкой прозрачный алкоголь. Картина справа: Джин, блаженно жмуря глаза, с удовольствием запускает палочки в еду. Картина слева: Чонгук неуверенно глядит по сторонам, сжимая стакан, не зная, что ему делать — неожиданная помощь к нему приходит в виде шумного хёна. Младший шутливо сердится, когда на него со спины наваливается Тэхен, размахивая перед его лицом галстуком, и указывает пальцем на Чимина, что-то доверительно шепча на ухо. Чонгук согласно кивает, и они, коварно ухмыляясь друг другу, направляются к уже немного выпившему согруппнику. Юнги не прикасается к еде. Осознание собственного кретинизма отбивает весь аппетит, желание шевелиться, да и вообще жить. Скосив глаза, он замечает, что точно такой же мрачной тучей с противоположного края стола сидит Хосок, уставившись в свою тарелку. Саднящая горечью мысль, что это из-за него, морально опустошает и оборачивает тонким флёром сожалений. Всё могло пойти по-другому. Если бы не оттолкнул в первый раз. Если бы смог поговорить, объясниться во второй. Если бы… Он не боялся. Решив, что пробыл нужное по правилам приличия время, Юнги как можно незаметнее подходит к Намджуну. — Ты сегодня молодчина, хён, — тот растягивает губы в широкой улыбке и по-дружески пихается в бок. — Твой голос на «Сайфере»… Это было нечто невообразимое — я весь мурашками покрылся. Юнги словно получает удар под дых и непроизвольно бросает взгляд на Хосока. Тот всё так же старательно пялится перед собой, лениво ковыряясь вилкой в салате. — Ты тоже был неплох, — он делает паузу. — Джун, я поеду в общагу. — Перебрал? — сочувственно спрашивает лидер. — Просто хреново себя чувствую. — Попросить менеджера отвезти тебя? — в чужом голосе тревога смешивается с заботой. И так паршивое настроение становится ещё паршивее из-за чувства вины. — Сам доеду. Вызову такси. — Хорошо. Если что, я прикрою тебя. — Спасибо большое, — облегчённо произносит Юнги и хлопает друга по плечу. Он хватает куртку и стремительно выходит из здания агентства — пальцы проводят по экрану смартфона, набирая давно заученный номер, — и через двадцать минут скрипит знакомая дверь в общежитие. Здесь темно и совсем тихо, не так, как обычно и к чему привык Юнги. Нет шумных младших, бегающих между комнатами. Нет вечно хлопающей дверцы холодильника. Нет ворчливого тона Джина, который как всегда отчитывает криворукого Намджуна. Нет сияющих глаз и узкой ладони, вскинутой в приветственном жесте. Проклятье. Юнги устало бредёт в душ, на ходу сбрасывая с себя одежду, щёлкает выключателем и заползает в кабинку. Набросив на себя чистую футболку, Юнги возвращается в комнату, падая лицом в подушку. Сейчас он как никогда чувствует себя слабым и надломленным. «Будто не сложенный пазл», — мелькает мысль, и он презрительно фыркает от этого сравнения. Развёл тут розовые сопли непонятно по какой причине. Хотя причина вполне понятна — она задорно смеётся и отсвечивает белозубой улыбкой, заставляя сердце обрывисто замирать, но… как же это бесит! Он сердито забирается под пушистое одеяло, сворачивается клубком, почти утыкаясь носом в коленки, и лёгкая дрёма обволакивает сознание, цепкими лапами затягивая в царство сна. Звук закрывшейся двери и наступившая после него вязкая тишина заставляют насторожиться. Он чутко вслушивается, но, не услышав больше никаких подозрительных шорохов, переворачивается на другой бок, прикрывая глаза. Кровать прогибается под тяжестью чужого тела, а Юнги удивленно вырывается, чувствуя, как на живот ложатся руки — совсем холодные, из-за чего по позвоночнику пробегает стайка мурашек. В нос ударяет запах одеколона, и Мин облегчённо выдыхает, когда узнаёт его владельца. — Ты совсем дурак? Я врезать мог. — Прости меня. Они молча лежат в темноте несколько минут. Хосок, уткнувшись носом в сгиб шеи, дышит, опаляет горячим воздухом и ласково поглаживает по бокам, подушечками пальцев через майку пересчитывая ребра. «Я кинестетик, — с какой-то детской честностью признается ему семнадцатилетний Хосок и сдвигает кепку козырьком назад, пока они ютятся перед входом на концерт Эминема. — Мне проще общаться, если у меня есть тактильный контакт с человеком. И хён… я бы хотел узнать тебя получше.» Юнги не разрешает никому прикасаться к себе сверхмеры. Кроме одного человека. — Тебе стоит пойти в свою комнату. Сегодня был тяжёлый день, и я хочу побыть один, — глубоко вздохнув, Юнги пытается освободиться из объятий и кричит, чувствуя резкую боль в шее. — Ты, я смотрю, вкрай охуел? — рычит он, резко оборачиваясь, но получает ещё один укус. — Ты такой эгоист, — зеркалит таким же тоном ему Хосок, перехватывает занесённую для удара руку и, перекинув ногу через старшего, садится сверху, фиксируя запястья. Его глаза влажно блестят в сумраке комнаты. — Так и не выслушал меня. Сначала целуешь, потом игнорируешь и избегаешь. После дрочишь на меня в туалете, а теперь ударить хочешь. Ни ответа, ни привета, ни слова объяснения. А что мне со всем этим делать?! Не думал? Нет, конечно, нет, — Хосок отрешённо качает головой и замирает, будто решаясь на что-то. Он переводит взгляд вниз и горько усмехается. — Что ж, ты ошибся. — Ты, блять, что мелешь? — разъярённо спрашивает Юнги, предпринимая тщетную попытку освободить руки и врезать этому остолопу. Хосок наклоняется ниже и глядит прямо в глаза — там подавляющая тёмная бездна смешивается с яркими, ещё не погасшими, фейерверками. — Я ведь… так давно влюблён в тебя, — на грани слышимости шепчет он. «ЧТО?» — этот вопрос живучим тараканом проносится в голове, заставляя остальные мысли кружить беспорядочным хороводом. И тараканы взбудораженно танцуют ламбаду, насмешливо протирая лапки. Хосок с каким-то отчаянием давит на запястья и наклоняется ещё ниже. Между губами считанные миллиметры, Юнги чувствует быстрый вдох у своего носа, прежде чем чужие губы нежно обхватывают его собственные. «Это всё недотрах», — мысль трескается и осколками летит вниз. «Он просто пошутил», — следом за первой в бездну отправляется вторая. «Я неправильный». Юнги приоткрывает рот, теряясь в едва слышном стоне, а Хосок, не теряя возможности, сладко толкается кончиком языка внутрь. «Пошло оно все». Когда он отвечает, то чувствует, как тело младшего прошибает дрожь — тот мычит сквозь губы и, неожиданно отстранившись, садится и тепло смотрит вниз, чуть улыбаясь уголками рта; едва заметные лучики морщинок появляются возле его глаз. Хосок до невозможности домашний сейчас: со встрёпанными волосами, съехавшей с плеча майке и до нежнейшего доверчивой улыбкой, из-за чего эмо­ции зах­лёсты­ва­ют Юн­ги, штор­мом бу­шу­ют в го­лове, гро­зясь пе­релить­ся за край. — Юнги? — Отпусти мои руки. Хосок беспрекословно выполняет просьбу. — Подними свои. Тот непонимающе выгибает бровь, но не задает вопросов. Юнги цепляет пальцами низ его кофты и тянет наверх, и, когда горловина застревает, закрывая только глаза, хрипло шепчет в висок: — А теперь замри. И снова целует, плавно толкаясь языком в чужой рот. Губы у Хосока сухие, обветренные. Юнги втягивает, кусает, жадным мазком проходится по нижней, пока ладони сжимают бока, спускаясь ниже — Хосок жалобно стонет, податливо выгибается и подставляется под прикосновения. Когда Юнги прикусывает сильнее чем надо, тотчас чувствует, как на языке растекается металлический привкус крови, а под пальцами болезненно вздрагивают. — Прости. — Всё нормально. Он извиняясь зализывает место укуса, лёгкими поцелуями проходится по скуле и линии челюсти, носом ведёт по шее. Останавливается возле бешено бьющейся артерии и влажно целует, засасывая тонкую кожу в рот. Хосок приподнимается на коленях и отбрасывает кофту с лица. — Я смотрю, у тебя чувствительная шея. — Мог с прошлого раза понять. Юнги всматривается в потемневшие глаза напротив и видит на дне желания беснующихся чертей. Сладкий до истомы жар накатывает волной, пружиной сворачиваясь внизу и отдаваясь пульсацией, заставляет инстинктивно толкнуться бёдрами, прижимаясь к упругой заднице. Это действие служит спусковым курком. Приказным жестом — таким, которому невозможно воспротивиться, Хосок грубо опрокидывает на спину, нависая сверху. Руки ныряют под ткань футболки, опускаются на соски, массируя их и слегка щипая, пока язык мокро скользит по шее. Теряя поплывший рассудок, Юнги закидывает свои ноги на поясницу, тесно прижимаясь, ощущая, как в него упирается просто до невозможности горячий член. Из-за этого незамутненное наслаждение скручивает все тело, поясницу обжигает жаром, а Юнги низко гортанно стонет, когда Хосок спускается ниже и накрывает широко раскрытым ртом сосок, с силой ведя руками вниз. — Чувствительные соски? — Мог… — В прошлый раз мы до этого не дошли. — Тогда займись делом, а не пустым трепом. Смотрю, у тебя слишком свободный рот. Младший в ответ задорно смеётся и подтягивает поближе к себе за лодыжки, заставляя приподнять бёдра. Он цепляет ногтями резинку и плавно стягивает боксеры — смотрит, как ткань медленно обнажает бледную кожу, и наслаждается всем процессом, что сейчас происходит. Юнги бесится от этого и тянется к чужому ремню, щёлкая пряжкой. Сразу за этим следует звук расстегивающейся молнии. Он нетерпеливо дёргает мешающиеся джинсы, а Хосок перехватывает его трясущиеся руки и насмешливо щурит глаза. — Я бы мог помочь. Эти слова колоколом раздаются в сознании Юнги, и он вспоминает сегодняшний инцидент в туалете. Его встряхивает, и, широко распахнув глаза, он уязвленно срывается на тонкий, едва слышный скулёж, крошащий до стыда, до ломоты и сорванного «пожалуйста». Он вжимается всем телом в младшего, хочет втереться под кожу, вплестись в вены, острыми импульсами перерезать к чертям нервную систему. И теперь реальный Хосок кладёт руку на его член, аккуратно делает пробное движение и прокручивает кисть для более удобного захвата, внимательно смотря на реакцию. Юнги весь дрожит — он потерялся. Потерялся в блестящих глазах. В жёстких от частых покрасок волосах. В гибком подтянутом теле. В яркой улыбке и родинке над верхней губой. В длинных пальцах, которые сейчас скользят по стволу и с непереносимой нежностью надавливают на вздувшиеся вены. Откинувшись на подушки, Юнги прерывисто выдыхает и сильнее тянет за шею к себе. Не видит, как Хосок с каким-то непонятным восторгом смотрит на него, и неконтролируемо срывается за поцелуем. Оторвавшись, он тяжело дышит и спрашивает: — Смазка и презерватив? — Тумбочка, вторая полка сверху. Юнги понимает, что что-то пошло не так — Хосок с минуту неподвижно сидит на корточках перед шкафчиком, рассматривая что-то внутри. Он изумлённо протягивает руку и достает зелёный дилдо. — Юнги? — Я… мне… иногда нужно расслабляться. — Но почему зелёный? — Потому что. Тут до Хосока запоздало доходит, и он вскидывает взгляд. — Потому что это мой любимый цвет? — Патаму цто ето мой любимий цвет? — передразнивают его. — Чон Хосок, или Джей-Хоуп, не знаю, как тебе больше нравится, ты вообще собираешься меня трахать? Тот хватает тюбик смазки и подрывается с места. — Нарываешься. Ухмылка не сползает с чужого лица, и Юнги чувствует, как палец, обильно смоченный в смазке, медленно проезжается между ягодиц, вниз, и, самым кончиком подразнив вход, без труда проникает в него, оглаживая и потирая чувствительные стенки. Хосок наблюдает, не сводя хлёсткого голодного взгляда. — Быстрее, — сбивчиво шипит Юнги, вытягивается до хруста под чужими прикосновениями, — мать твою, что ты, блять, творишь. Только Хосок не торопится. Лишь добавляет палец, скользит внутри, целует ямочки на пояснице. Юнги сдаётся. Сам покорно насаживается, направляя и ломано постанывая от наслаждения. Когда внутри прикасаются к простате, он цепляется и, едва не ломая пальцы, сжимает простыню. Хосок же довольно хмыкает и продолжает. Язык непрестанно облизывает губы и исчезает во рту, умножая возбуждение, нарастающим комом собирающееся внизу. — Хосок-а, я… — голос негромкий и до сломанной гордости дрожащий. — Не смей. Юнги распахивает сомкнутые от удовольствия веки и глядит на вмиг посерьёзневшего парня. Тот вынимает пальцы из его тела и берёт полупрозрачный пакетик. Упаковка поддаётся с трудом, поэтому Хосок матерится и уже зубами разрывает её до конца. Он раскатывает презерватив, выдавливает новую порцию смазки, равномерно распределяет её по всей длине. Вставляет головку и робко толкается. Будто боится услышать в последний момент отказ. Юнги страдальчески закатывает глаза и хватает его за ягодицы, резко насаживая на себя. — Я слишком долго ждал, чтобы сейчас отвлекаться на твои сомнения, — шипит на ухо, кусает за хрящ, и тут же сладко стонет, отзываясь на последующий сильный толчок. — Вот так вот. Хороший мальчик. Хосок забрасывает стройные ноги себе на плечи, ведет бёдрами и по самые яйца вдалбливается в чужое тело, постепенно ускоряя темп. Юнги же кажется, что у него четыре сердца: одно — в правом виске, второе расположилось в положенном природой месте, третье — в ногах и последнее — внизу живота. Он чувствует, как в ушах толчками бухает торопливо перекачиваемая кровь, а по лбу скатывается капля пота. Ему сбивчиво дышат и утыкаются в шею, губами прикасаясь к ранее оставленным укусам. Юнги переводит затуманенный взгляд и видит по-трогательному закушенную губу. Приподнимает подбородок, нежно касается языком родинки, затягивая в спокойный поцелуй, который сейчас так контрастирует со всем остальным. И получает оргазм, который волной прокатывается по телу, звёздочками взрываясь в мозгу. Всё вокруг замедляется — становится мягким, ватным — звезды переходят в плавный вальс. На заднем плане хрипло рычит Хосок, делая финальные фрикции в податливое тело, и после валится сверху, сгребая в крепкие объятия. — Ты меня задушишь, — ворчливо произносит Юнги, легонько ударяя кулаком. Младший громко смеётся, а потом перекатывается на другую сторону кровати, задумчиво морща лицо. — Юнги-я. — М-м? — он подтягивается, бросая настороженный взгляд вбок. — Я хочу кое-что спросить. — Выкладывай. — Как давно у тебя этот дилдак? Юнги давится воздухом и ошарашенно смотрит на младшего. — Это все, что тебя в данный момент беспокоит?! — Вопрос жизни и смерти. Вот тебе крест, — Хосок перекрещивается и подползает к старшему, забрасывая на того все свободные конечности и довольно мурча в плечо. — Не скажу. — А если я сделаю киёми? — За какие грехи Господь наградил меня…

***

— В следующий раз ты платишь мне за твое «хреновое» самочувствие, — Намджун исподлобья смотрит на Юнги, делая очередной глоток кофе. Тот хочет предупредить, что напиток горячий, но опаздывает. Лидер чертыхается и закашливается, высовывая обожжённый язык. — Хорошо, что я первый зашёл в общагу и услышал, что там творится. А если бы зашёл Чимин? Или Чонгук? Вы вообще чем думали, чпокаясь как кролики весной? Хотя, что я спрашиваю, конечно же, не головой. — Извини. — Извиняться ты перед мамой будешь, а мне ты теперь должен как земля колхозу. Я целую ночь только и делал, что мелких развлекал. Сначала в агентстве, а потом водил их по городу. Благо было уже довольно поздно, и народа на улице можно было по пальцам пересчитать, — блондин вздыхает и потирает занемевшую шею. — Они же втроём словно неугомонные черти — особенно Тэхён. Спасибо Джину, что помогал мне. — Спасибо вам, — говорит Юнги и широко улыбается Намджуну. — За всё, что ты сделал. — Вот те на… — удивленно тянет Джун, смотря на сияющего друга. — Тебе теперь только радуги из жопы не хватает, и станешь истинной феечкой. — Юнги! — Хосок налетает стремительным вихрем. — Идём быстрее, мне надо тебе кое-что показать! Доброе утро, Джун. Фигово выглядишь. — Твоими стараниями. — М? — Удачной прогулки, голубки, — лидер машет рукой, встаёт из-за стола и прихватывает с собой стаканчик с кофе. — Юнги-я, он что-то узнал? — Нет, — старший качает головой и поворачивается. — Веди показывать свою штуку.