Когда солнце потухнет

Сколько Юнги себя помнит, он всегда предпочитал действовать один. Осознавать себя в этом сгоревшем мире на самом деле так же сложно, как пытаться вспомнить, а что же было до этого — вроде, и было что-то, да вот только каждое воспоминание уже давно задохнулось в дыме, которого теперь в воздухе было больше, чем кислорода. Иногда Юнги думает, что с удовольствием стал бы рыбой, потому что под водой уж точно нет этой отвратительной вони гнилого мяса и все того же дыма. Клин клином вышибают, поэтому после каждого приступа таких мыслей, он сует в рот сигарету и курит упрямо, хоть затяжки и даются с трудом. Сигареты сейчас — удовольствие редкое, но Юнги вполне может позволить себе шик и блеск, потому что ему не нужно оглядываться ни на кого, кроме себя. Одному действительно проще. Юнги был один, даже когда на планету свалился этот долбаный апокалипсис, или что это вообще было. Он видел не один фильм, где в какой-то жопе мира происходила утечка вируса, и спустя пару дней люди начинали жрать друг друга. Над фильмами этими, честно говоря, Юнги всегда смеялся до слез, а когда такое произошло в жизни, он смеялся тоже. Как идиот стоял посреди улицы, смотрел на бегущих мимо людей, на горящие машины, слушал истошные крики и предсмертные хрипы и смеялся — да так, что горло сорвал. Потому что, нет, серьезно? Слишком уморительно, дайте два. Рассказать кому — не поверят. Хотя кому рассказывать, когда почти все население планеты уже давно сгинуло в геенне огненной, было сожрано, или стало теми, кто жрет? Городов Юнги держался стороной: там была велика вероятность напороться на клацающего зубами зомбака, у которого разве что конечности не падали, или же наткнуться на группу выживших, что решили устроить забег на местные супермаркеты. Что они хотели там найти в принципе? После стольких лет даже консервы те же вряд ли были съедобными. Питаться кореньями, конечно, не хотелось никому, но что поделать. Хочешь жить — жри траву, или что там получится найти в тех местах, что не пострадали от пожаров и нашествий мертвяков. Юнги за эти несколько лет жизнь заставила научиться классно стрелять, поэтому он, в принципе, не жаловался, потому что хотя бы раз в пару недель ему удавалось поесть мяса. Других людей Юнги старательно избегает по двум причинам: в гробу он видел заботу о других и ровно там же — ответственность не только за свою жизнь, но и чужую. Жить с кровью на руках — не зомбаков и дичи, пристреленной в лесу, — у Юнги нет абсолютно никакого желания, поэтому он упорно ускользает от любого человека, встретившегося ему на пути. Не то чтобы кто-то навязывался или раз за разом предлагал свое общество — в этом мире каждый был сам за себя, — но осторожность вряд ли будет неуместной. Юнги не знает и не хочет знать, как бы повел себя в ситуации, когда от его действий будет зависеть чужая жизнь. Для него это просто слишком. А потом на его голову валится Тэхен. Валится в прямом смысле — падает с верхней полки какого-то дрипанного стеллажа с воплем «получай, мертвяк!». Юнги еще за час до этого фееричного падения на свое тело подозревал, что эта вылазка в небольшой магазинчик у заправки закончится как-то не очень, и, наверное, Тэхен думал так тоже, раз спрятался наверху шкафа, услышав чьи-то шаги. Юнги тогда обматерил этот мешок с костями и торчащими из-под кепки слегка вьющими волосами так, что уши бы завяли даже у тех, у кого эти уши давно отвалились, но Тэхен в ответ на его гневную тираду лишь улыбнулся широко и до бесячего ярко, а потом отряхнул своими большими ладонями пыль с рубашки Юнги, которой тот успел подтереть полы, придавленный к кафелю чужим весом. Тэхен — идиот. Юнги думает об этом в первый день их нежелательного знакомства, думает во второй, думает спустя три недели. Тэхен не понимает слов. Сначала Юнги предполагает, что тот попросту не говорит по-корейски, раз пропускает мимо ушей все, что он ему втолковывает, но в какой-то момент осознает: Тэхен — идиот. Не в прямом смысле, разумеется. Просто как еще назвать человека, который делает все с точностью и наоборот? Юнги говорит пройти на хуй и оставить его в покое — Тэхен хватает за руку и вовсе не думает отпускать; Юнги объясняет, почему ему не нужны в этой жизни попутчики — Тэхен садится поудобнее и даже не собирается двигаться с места; Юнги просит не высовываться — Тэхен хватает ружье и летит вперед птицей; Юнги отталкивает от себя всеми возможными способами и однажды даже пытается сбежать посреди ночи — Тэхен догоняет и обнимает крепко, до дыма из глаз, потому что сердце вдруг начинает гореть. — Мне невыносима мысль быть одному, — говорит Тэхен одним вечером, когда они сидят в какой-то непросветной глуши перед небольшим костром. — После того, как мой лучший друг умер на моих глазах, ты первый, кого я встретил. — И поэтому прицепился ко мне банным листом? — фыркает Юнги и шерудит веткой поленья в костре. — Я за тебя отвечать не собираюсь, понял? — Тогда я буду отвечать за тебя, — улыбается Тэхен все так же непозволительно ярко и тепло. Юнги щурится не то от огня, не то от улыбки этой и думает о том, что все это чересчур. Он ведь не просил о таком. Он ведь так избегал этого, черт возьми. Вместе они скитаются по выжженной стране месяц или два: Юнги учит Тэхена стрелять по-человечески, ибо тот едва ли умеет попадать в цель, рассказывает, какие растения можно есть, а какие лучше не стоит, а Тэхен в ответ делает даже больше — всегда первым делом тырит с полок в магазине сигареты, если они решают сунуть нос в небольшие городки, сам разводит костер и по ночам охраняет чужой сон, отдает Юнги свой плед, когда в воздухе чувствуется смена сезонов и наступление осени. Это, честно говоря, удивительно — то, что законы природы все еще знают свои права даже в этом едва ли живом мире. Тэхен улыбается много, смотрит всегда широко распахнутыми глазами, тянет руки к Юнги при каждом удобном случае, но тот раз за разом продолжает от рук этих ускользать. И с каждым днем все больше ненавидит себя. Потому что предал свои же принципы, потому что плюнул на все, во что так верил. Потому что Тэхен рядом, Тэхен обнимает взглядом крепко, Тэхен любит преданно и горячо, он готов жить и любить за двоих. А Юнги — Юнги хочет защищать. Хочет и ненавидит себя за это. — Хен! — вопит Тэхен ему на ухо, когда на рассвете они забираются на высокий холм, чтобы рассмотреть окрестности. — Хочешь, я тебе солнце подарю? — Дурак совсем что ли? — интересуется Юнги, выгибая левую бровь. Но улыбается в ответ все равно. В этом весь Тэхен. — Нет, правда, гляди! — он хватает его за плечи. — Стой тут, — и отбегает чуть вперед. Юнги послушно не двигается с места и смотрит на то, как Тэхен вытягивает вперед ладони, сложенные лодочкой. Через несколько мгновений едва зачинающийся рассвет вспыхивает за холмом ярко, слепит глаза нещадно, а в вытянутых руках Тэхена оказывается алый диск солнца. Юнги глядит на огонь нового дня в чужих ладонях, а после переводит взгляд на лицо Тэхена, что улыбается ему ярче, чем этот чертов рассвет. — Это тебе, — говорит он. — Спасибо, — только и может сказать Юнги в ответ, про себя думая, что солнце ему и так уже давно подарили. Оно улыбается смешной квадратной улыбкой, бегает антилопой, у него безумно горячие руки, а еще в глазах мир живой — как контраст пустынным дорогам, где воздух пропитан запахом смерти. Проходит не так много времени прежде, чем Юнги сдается окончательно. Когда одной ночью Тэхен забирается на его диван и обнимает горячими руками — настойчиво, но все равно нерешительно. Будто спрашивает разрешения и до последнего надеется, что его не оттолкнут. Юнги не отталкивает. Юнги чувствует чужие ладони на своих плечах и думает, до чего же это все абсурдно: старый покосившийся дом на окраине деревушки, что была глухой еще до того, как мир полетел в тартарары, пыльный и пахнущий плесенью диван, он — немного сонный, усталый, и Тэхен — с извечно растрепанными волосами, взглядом до самого дна души и обжигающими губами, которыми он прижимается к тыльной стороне его руки. Просит. Эта немая мольба жжется сильнее чужих губ, она впитывается в кожу вместе с поцелуем. И Юнги сдается. Весь целиком сдается в плен и даже не думает опять сбежать. А у Тэхена просто сносит крышу, потому что он понимает это, понимает так хорошо, видит в глазах напротив, чувствует, когда Юнги выдыхает тихо, сжимая его руку в ответ. Тэхен торопится, целует сразу глубоко, так спешит и задыхается. Будто боится, что у него больше не будет шанса, что этот раз — первый и последний, что нет никакого завтра и есть только сейчас. И Юнги невольно передается этот страх, потому что он с такой силой прижимает Тэхена к себе, что сердце его бьется ему прямо в грудную клетку, что ребра дрожат и вибрируют от жизни чужой. Тэхен целует, не переставая, оставляет горячими ладонями следы на коже, шепчет, что любит, и, кажется, плачет. Юнги плачет тоже, потому что нет, он не просил об этом, но все равно получил. Это все так неправильно и так нужно. Эта необходимость жжет уголки губ и давит на легкие — Юнги задыхается от чужой любви и думает, что от такого запросто можно умереть. И, наверное, он бы правда умер, если бы Тэхен не жил за них двоих сразу. Теперь они торопятся оба: путаются в одежде, мажут поцелуями мимо губ, царапают ногтями плечи случайно. Никто из них не знает, чем это все закончится и куда приведет, что будет завтра и будет ли. Юнги видит в глазах Тэхена, что он готов к происходящему не больше, чем он сам, он не планировал падать в чужую пропасть, не хотел быть зависимым. Но стал — вот так просто. Оба стали. И теперь торопятся, боятся, что времени не хватит, словно оно вдруг стало живым вместе с ними, руку протяни — дотронешься. И покрошишь пальцами. Тэхен делает почти больно, но Юнги боль эту принимает всю без остатка, выпивает одним глотком и тянется за вторым, потому что если больно делает Тэхен, он готов терпеть до своего последнего вздоха. Это правильно, это так, черт возьми, правильно — до рассыпающихся в пыль воспоминаний о том, как было до этого момента, до тлеющих огненными дорожками слез, что теряются в волосах, до ломающихся острыми углами костей, потому что нет, нет, нет, эти поцелуи слишком горячие, они выжигают, они ломают все, они ломают Юнги. Ломают и напоминают о том, что он все еще жив, потому что Тэхен — Тэхен рядом. Он рядом на следующий день, он рядом спустя неделю. Он рядом и в тот самый паршивый в жизни Юнги момент, когда он теряет бдительность. Впервые за все двадцать пять лет своей жизни расслабляется, потому что в крови струится это чертово слово «рядом», прямо следом за «Тэхен». И слова эти разбиваются стеклом, впиваются в вены изнутри — мучительно медленно, заставляя прочувствовать все до самого нутра. Так же медленно, как все происходящее: мертвяк в одном прыжке от Юнги, его клацающие прогнившие зубы, его безумный взгляд и рваная одежда. И Тэхен, до надрыва живой Тэхен, его личное солнце со взглядом почему-то еще безумнее — накрывает ладонью чужой рот за мгновение до, оттаскивает силой, сворачивает шею. И улыбается. — Я же говорил, что буду отвечать за тебя, — говорит он. А Юнги до рези в глазах смотрит на его руку с ярко-красными отметинами зубов на смуглой коже и понимает, что умер. Он не выжил несколько секунд назад, ему раздробили череп и выгрызли все нутро. Он абсолютно точно скончался, потому что это никак не могло быть правдой. Эти кровоточащие раны на ладони Тэхена — это все чушь собачья. Ложь. Неправда. — Хен, — тихо зовет Тэхен; на губах его улыбки нет уже. Юнги молчит. Смотрит все еще. Умирает снова и снова. Они оба знают, что это — конец. Что времени осталось часов двадцать от силы. Но вот что делать, что говорить, Юнги не знает. Он просто стоит столбом и позволяет слезам стекать по своему лицу, не пытается спрятать их даже, вытереть, размазать по щекам. Юнги не знает, но знает Тэхен — он обнимает крепко, обнимает так же, как и всегда, почти душит в своих руках, гладит ладонями по спине, успокоить пытается. А Юнги — срывается. Кричит, беснует, бьет кулаками в грудь, срывает голос, хрипит, орет снова и снова, отталкивает Тэхена, притягивает обратно, отпихивает от себя опять. И рыдает осколками тех слов, что жизнь подарили, а после ее отняли. «Тэхен» «рядом» — Хен, — умоляют его, перехватывая руки, — хен, — просят уже тише. После они сидят рядом на поваленном дереве посреди леса несколько часов и не произносят ни слова. Держатся за руки, сплетя пальцы, и молчат. Тэхен целует в губы, щеки, оставляет поцелуи на висках и шее. Тэхен опять шепчет, что любит, его сердце опять бьется прямо в грудь Юнги. Тэхен все еще рядом, но. Но. Юнги смотрит на то, как чужая рука достает из-за пояса штанов револьвер. Как вкладывает его ему в ладонь, сжимает пальцы вокруг рукояти, держит сверху крепко. Юнги не понимает. — Я не хочу стать, как они, — отводит взгляд Тэхен, но спустя секунду снова смотрит прямо в глаза, — не хочу. Поэтому, пожалуйста… — Нет, — отрезает Юнги. — Ты не должен пострадать из-за меня. — Нет, — еще мрачнее говорит он. Думает, что уже пострадал. Что умер миллион раз за прошедшую секунду. — Хен, — Тэхен берет его лицо в свои руки, разворачивает к себе, глядит в душу, — прошу тебя. Я не смогу сам. — Нет, — губы Юнги дрожат, он сам весь дрожит, его колотит так, что он вот-вот на части расколется, осылется на землю, как эти листья пожухлые с деревьев. — Чем ты думал, блять, а, Тэхен?! — надрываясь, кричит он. — Чем ты думал, когда лез в мою жизнь? Зачем? Чтобы я прошел через все то, чего так боялся? Зачем ты… Тэхен молчит — понимает. Смотрит покорно. И взглядом просит: «живи». Живи, Юнги, умоляю тебя, живи дальше, несмотря ни на что, со мной или без меня — живи, прошу. Слова эти невысказанные впиваются Юнги в кожу. Сплетаются в терновый венец на лбу. Он будет носить его всегда теперь. Обещал же терпеть любую боль, если боль эту дарит Тэхен. Его обнимают снова, прижимают к себе, зарываются носом в волосы на макушке. А Юнги понимает: вот он. Конец. Потому что в следующий момент Тэхен берет дуло пистолета и приставляет к своему лбу. Глядит все так же широко распахнутыми глазами преданно, царапает взглядом душу. И просит. Как тогда. — Пожалуйста, хен, — шепчет Тэхен, — пожалуйста. Юнги смотрит на то, как покорно и доверчиво закрываются глаза напротив, и больше не может. Закрывает глаза сам. Кровоточит ранами от тернового венца на лбу, летит душой в самую пропасть. И спускает курок. Его личное солнце потухло. У этого мира больше нет шанса на спасение.