Breathing In The Dark

      Это было так странно.       Запах сырости и плесени. Перед глазами грязная бетонная стена. Отвести взгляд не получается. Пошевелиться тоже. Лишь тонкие иголочки холода всё сильнее впивались в кожу, отчего невыносимо хотелось поёжиться и подуть на онемевшие пальцы, но я не могла. Я могла только разглядывать серую стену. Где я? Сколько я уже так стою? Почему не могу пошевелиться? Внезапно я что-то слышу. Неровный цокот каблуков и всхлипы. Голова хочет рефлекторно дёрнуться и посмотреть на источник звуков, но не может.       Чёрт возьми.       Шаги тем временем приближались, а всхлипы участились. Женщина явно была жутко чем-то или напугана, или расстроена. Что-то мне подсказывало, что первый вариант вероятней всего.             — Кто вы? — Хочу сказать я, — Как вам помочь?       Мои губы не шевелятся, но я мысленно кричу. Невыносимо. Это бездействие просто выжигает изнутри. Шаги прекратились где-то в метре от меня. Я напрягаю слух и за жалостливыми всхлипами различаю кашель. Женщина кашляла, лихорадочно хрипела, пытаясь, судя по всему, поймать ртом кислород.             — Н-н-е…кх.т — доходит до моих ушей с отвратительным булькающим звуком. У меня начинается паника, страх давит на горло, пытаюсь всеми нервными окончаниями заставить тело выдать хоть какое-то движение, но тщетно. Перед глазами всё тот же чёртов пыльный бетон.       Слышен звук глухого удара и продолжающиеся булькающие звуки, полагаю, она упала. К запаху плесени и сырости присоединяется тяжёлый запах ржавчины. Кровь. Запах крови. Если бы я могла двигаться, точно бы сморщила нос. Всё стихло. Женщина мертва.       От безысходности и беспомощности своего положения я хочу зажмурить глаза. И тут у меня получается. Я удивлённо моргаю и хочу закричать о помощи, но язык неподвижен, а губы плотно сомкнуты. Пытаюсь найти глазами женщину, но голова отказывается вращаться вправо и влево. Я смотрю наверх и вижу край крыши здания и полную луну. Смотрю вниз и вижу нечто, от чего паника и страх возрастают в разы. Чернильная кровь в свете луны медленно наползала на мои сапоги и асфальт под ними. Слёзы брызнули из глаз, вот только… Какие-то странные… Это не слёзы, доходит до меня. Кровь. Чёрная кровь капала на мои ладони, когда я обнаружила, что вернула полную подвижность тела. Я хочу взглянуть на ту женщину, но не могу из-за кроваво-чёрной пелены, что стояла перед глазами. Во рту появляется металлический привкус, и я резко кашляю кровью, меня ей рвёт, я захлёбываюсь. Хочу кричать, невыносимо хочу. Но вырывается лишь новый поток крови. Я тону в ней, умираю. Чувство обречённости не покидает меня. Так страшно. Ужас и безысходность — всё, что осталось в моём разуме. Я не смогла помочь той женщине, я и себе-то не в силах помочь. Дикий ужас и леденящий душу холод охватили меня. Я не хочу умирать, только не так одиноко и холодно…             Собственный душераздирающий крик разбудил меня. Я резко сажусь в кровати и судорожно поглощаю ртом воздух. Чувствую на себе взгляд Мальчика и притягиваю бульдога к себе, глажу, обнимаю. Пытаюсь вспомнить, что за ужас мне снился. Вот только не могу вспомнить ни единой детали. В памяти один туман.

***

      Ванди недовольно поморщилась:             — Да уж, деточка! По твоим семейным трагедиям только и снимать сопливые сериалы, да мыльные оперы играть, — бурчит она, а я уныло киваю, уплетая уже четвёртый шоколадный кекс.             — Обофаю фои кефы, — невнятно говорю я с набитым ртом. Мальчик у моего стула ворочается и издаёт недовольный звук. Оставаться дома он ненавидит, а в кондитерской живность строго запрещена, поэтому мы с Ванди тайком проводим его через чёрный вход. Я привязала его поводок к стулу так, что ноги размять он вполне мог, но отправиться в путешествие по всей кондитерской — нет. Если кто и проходил из персонала мимо, то недовольно морщился, но никогда не жаловался, потому что Мальчик был просто очаровательным созданием и никогда не причинял неприятностей (Ну, по крайней мере, серьёзных). Волос от него не оставалось, ибо перед такими посещениями я тщательно вычёсывала его. Так что начесанный до блеска французский бульдог сидел возле меня и смотрел на всё своими большими глазищами. Я протянула ему кусочек кекса. Он понюхал и, решив, что сладость его достойна, принимает угощение.             — Это мне известно, — самодовольно говорит Ванди, вытаскивая свежие булочки с пылу с жару.       На уютной кухне кондитерской царил волшебный запах выпечки, разных специй и пряности. Ммм… Я повела носом, вдыхая обожаемый аромат корицы от булочек. Обожаю эту кондитерскую!       Она вся сочетала в себе солнечные оттенки Италии, в которые оформила её владелица, урождённая итальянка, добрая полная дама. Я встречалась с ней лишь раз, но уже имела к ней сильную симпатию.             — Помнишь, что я часто говорила в детстве? — спрашиваю я старую Ванди, поудобнее усаживаясь на стуле, наблюдая, как она замешивает новое тесто.             — Что не понимаешь, как взрослые тётеньки носят стринги? — хмыкнув, отвечает она.             — Нет, — Я покраснела, вспомнив тот неловкий случай, когда нашла вышеупомянутые в её белье, в безуспешной попытке найти там печенье, — Я не об этом, хотя… Так до сих пор и не понимаю на самом деле. Неужели им удобно?             — Когда, наконец, заведёшь мужика, узнаешь, — Ванди явно веселилась, посылая мне озорные ухмылки. Даже Мальчик у моих ног тихонько фыркнул.             — Хах, я об этом и говорила, — перебирая в пальцах крошки, говорю я, — В детстве я всё говорила, что никогда не выйду замуж.             — А став подростком, всё канючила, что хочешь помереть девственницей, — подхватила Ванди, — Но теперь тебе это не грозит.             — Это было-то всего один раз, — смущённо пробормотала я.             — А больше и не надо, чтоб невинность потерять, — добродушно хихикнула старушка, — И разве всего один? Тогда ты мне другое поведала…             — Ну ладно! Это было три раза за ночь! Боже, всё! Не хочу я это обсуждать, — Сейчас меня смело можно отправлять на конкурс «Самый спелый и красный помидор всея Америки», причём смело надеясь сорвать первое место!             — Хорошо, хорошо, — смеясь, поднимает руки вверх Ванди, — Закрываем эту тему.             — А как насчёт тебя? — Я отщипываю кусочек от кекса и отправляю его в рот, — Неужели вообще никого не нашлось?             — Ну, был один, — фыркает она, — Был, да сплыл. К другой сбежал, курве.             — Мне жаль, — искренне посочувствовала я.             — А мне нет, — говорит она, лепя из теста будущие булки, — Не любил, так пускай идёт, хоть на все четыре стороны. Если нет любви, так чего держать? Счастья от этого мало. А я от любви к нему и отпустила.             — Да, наверно, ты права.       Мои мысли возвращаются к Брюсу. Любил ли он меня, если отпустил? Или безразлично махнул рукой? Были ли хоть какие-то чувства? А сейчас? Так много вопросов. Всю жизнь чёртовы вопросы. И хоть бы один ответ.             — А больше и не было принцев на белом коне… — продолжала бормотать старая Ванди, — Не попалось никакого Кристиана Грея.             — Чего? — выпучила я на неё глаза.             — А что? Мне было интересно, что сейчас модно читать, — рассмеялась она, — Так что хватайся за своего миллиардера, но… Если у него шарики за роликами, то беги, да подальше. Психи, знаешь ли, от них одни проблемы.       Помолчав, Ванди тихо добавляет:             — Но с ними и лучше всего.       Я удивлённо глянула на неё.             — С такими не соскучишься, жизнь резко изменится, и ты поймёшь, что подобного ты никогда не испытывала и вряд ли испытаешь. Тебя унесёт страх и страсть быть с ним, — пожимает плечами Ванди, — Но с ними, как на пороховой бочке. Бумс! И после взрыва спасти может только настоящая любовь, которой в нашем-то Готэме не сыщешь. Огонь перегорит и оставит пепел, который будет тлеть всю жизнь в сердце, напоминая, что никакой домашний очаг не сможет заменить то буйное дикое пламя.             — Кажется, ты знаешь, о чём говоришь, — склонила я голову на бок.             — Знаю, — фыркает та, — Конечно, знаю. Я прошла через всё это.             — С тем парнем?             — С ним самым.       Мы обе замолкаем, погрузившись каждая в свои мысли. Я мельком смотрю на телефоне время. 17:55. Тихонько вздохнув, я понимаю, что уже порядком засиделась в прекрасной кондитерской.       Всё утро я провалялась на диване с бульдогом, истощала запасы мороженого и просматривала какие-то сопливые мелодрамки по телику. Ага, весело.       Мальчик уткнулся носом в мою штанину, и я почесало у него за ушком. По радио, где до этого играли популярные хиты, начали объявлять последние новости.             — «Мститель в маске, так же известный, как Бэтмен сегодня ночью поймал и обезвредил опасного преступника, Эдварда Нигму, известного так же, как Загадочник, на которого вот уже месяц охотится полиция…»       В общем-то, ничего нового, думается мне. Практически каждый день по радио, по новостям, в газетах, в интернете повествуют о новых подвигах героя в маске: «Бэтмен спас того… Бэтмен обезвредил этого… Бэтмен снова спас город… и т.д. и т.п.» И то, наверное, это даже не малая часть того, что он делает для этого города, вспоминая ночное «приключение», полагаю я.             — «Очередное ограбление произошло в одном из антикварных магазинов, следователи полагают…» — продолжало вещать радио, но я уже не слушая, поднялась со стула.             — Эх, мне пора уже, — отвязывая Мальчика, вздыхаю я, — Постараюсь заглянуть ещё на недельке.             — Заглядывай, — тепло улыбается Ванди, — Я только рада.       Когда она отворачивается, я оставляю купюру на столе за кексы и тихонько ускользаю, держа бульдога поближе к себе. Она терпеть не может, когда я плачу за выпечку, но я ничего не могу с собой поделать. В этой кондитерской я не особенная. Я, как и все, плачу за еду.

***

      Выйдя из душного автобуса, мы с Мальчиком начинаем преодолевать расстояние до квартиры. На улице стремительно стемнело, и уже загорались первые фонари. Поправляя лямку от своей сумки-рюкзака, я кидаю пару монет, завалявшихся в кармане, бедняку, сидящему с картонной табличкой. Он бормочет какие-то благословления, на что я кисло улыбаюсь:             — Лучше найди себе работу, чувак, — качая головой, говорю я, собравшись сделать шаг, но наткнулась на препятствие в виде натянутого поводка.       Мальчик неотрывно смотрел куда-то в тёмный переулок, мимо которого мы прошли. Уши его стояли торчком, он весь напрягся и никак не реагировал на моё постоянное дёрганье поводка.             — Ну что там? — раздражённо бросаю я, подходя к бульдогу. Мальчик оглянулся на меня и поменял нас ролями: теперь он вёл меня. В этот самый жуткий переулок, каких мне с моей удачей следовало бы вообще избегать.             — Серьёзно, Мальчик? Если ты просто унюхал тухлую колбасу из контейнеров с мусором… — я осекаюсь, когда бульдог заворачивает в промежуток между двумя многоэтажками и резко тормозит.       У меня вырывается крик, который я тут же приглушаю трясущейся ладонью. Мальчик прижал уши и заскулил.             — Твою мать… — немного отойдя от шока, я принялась судорожно набирать номер комиссара полиции, переместив поводок в подмышку, — О, Боже…       Совершив звонок, я принимаюсь со страхом разглядывать тело, которое распростёрлось посреди холодного маленького переулка. Повсюду вокруг тела находилась, предположительно, кровь — в темноте я не могла разглядеть точно. Губы тряслись, я постоянно судорожно вздыхала. Воспользовавшись чувством неверия в происходящее, я вытягиваю фотоаппарат из сумки. Делаю быстрые снимки, стараясь не вляпаться в лужу чего бы там ни было. Во время вспышки я подтверждаю ужасную догадку, которая маячком мелькала где-то на подкорках сознания. Это именно кровь, кровь точно такая же, как и у Кристен Спрингс — чёрная. Меня пробрал озноб. Я была права насчёт Кристен! Я достаточно скептична, чтобы не верить в такие совпадения! Это, чёрт возьми, не самоубийство, это именно убийство!       Сердце скачет в груди, я судорожно дышу, выпуская небольшие клубы пара на холодном воздухе. Мои глаза не отрывались от жертвы. Мальчик вдруг перестал скулить и завыл во всю глотку. Я моргаю, когда вой моей собаки смешивается с воем сирен, и всхлипываю, чёрт знает от слёз или холода.       И только быстрый взгляд на край крыш и полную луну пробуждают странное чувство дежавю и страха.

***

            — Это всё? — смотря на меня из-под своих густых бровей, спрашивает Джеймс Гордон.             — Да, — Мой голос почти не дрожит. Почти.             — Всё ясно, — сняв очки и потерев переносицу, тяжко говорит он. Мы находимся в Полицейском департаменте. В кабинете комиссара. Уже стояла глубокая ночь, и я жутко устала. Глаза слипались, я еле ворочала языком, во всех подробностях рассказывая Гордону историю о том, как наткнулась на труп.       Мальчик похрапывал у моих ног, всё время беспокойно подёргивая ухом. Бедняга тоже сегодня вымотался.             — Так я есть в списке подозреваемых? — вяло улыбаясь, спрашиваю я.             — Нет, — отвечает мужчина, беря в руки какую-то папку, — Даже если бы тот бомж не дал показаний о том, что видел тебя за пару минут до обнаружения тобой тела, я бы ни за что не подумал на тебя. Ты не такая, Лекса. Ну, я так думаю.             — Спасибо, что не считаете меня хладнокровной убийцей, — Слова получаются тихими и слабыми, хоть я и планировала сказать их саркастично.             — Девушку звали Линдси Лайн, — продолжает Гордон, проигнорировав мою реплику, — Родилась здесь, выросла тоже, из обычной семьи. Недавно обручилась. Хм.             — Это не самоубийство, — говорю я, — Это точно не совпадение!             — Знаю, хоть всё и снова указывает на обратное, — хмурится Гордон, пролистывая папку, — Снова склянка и снова ничьих отпечатков, кроме отпечатков жертвы. Снова этот яд.             — Вы так и не выяснили, что это за отрава?             — Мой друг работает над этим.             — Друг? — «Что ещё за друг такой?»             — Да, — скупо улыбается в усы комиссар, — Хороший друг.       Я хочу расспросить его об этом поподробней, но выглядит он сейчас настолько замученным, что я откладываю все вопросы на следующий раз. Мальчик беспокойно пошевелился у моих ног и поднял на меня глаза. Я ободряюще погладила его.             — Послушай, Лекса. Ты не должна говорить прессе ни слова, — вонзается в меня взглядом Джим Гордон.             — Но почему? Люди должны знать, что в городе серийный маньяк! — от возмущения сонливость как рукой сняло.             — Один из сотни? — качает он головой, — В городе полно маньяков. Ещё один вызовет у людей лишь больше паники. Поэтому, никому ни слова.             — Люди должны знать, — упрямо повторяю я, — Вы не можете всё снова обставить как самоубийство.             — Я и не стану, я просто не хочу широкой огласки. Прошу, пойми меня правильно… Я не хочу паники.       Что ж, наверно, он по-своему прав, хоть мне его и не понять. Но, выгоду здесь словить можно.             — С одним условием я выполню вашу просьбу, — чеканю я.             — Каким же? — щурит свои зелёные глаза комиссар.             — Всё, что узнаете, сообщите мне, — по-деловому говорю я, — Абсолютно любую деталь.             — А ты разве не относишься к прессе?             — Считайте меня своим человеком, — с улыбкой пожимаю я плечами.             — Нет, Лекса, я в любом случае не могу так подвергать тебя опасности, — снова заводит он свою шарманку, — Это опасно, с тобой может случиться непоправимое…             — Значит, договорились? — холодно бросаю я и, увидев хмурый взгляд Гордона, добавляю:             — Иначе, я иду прямиком к Беатрис Ланкастер и…             — Хорошо, — голосом человека, на которого давит весь мир, соглашается Гордон, — Я сообщу тебе необходимое.             — Нет, вы сообщите мне всё, — поднимаясь с кресла, говорю я.             — Угу, — уйдя в свои бумаги, бурчит комиссар, — Офицер Пайк довезёт тебя.             В глубине души я понимала, что вряд ли добьюсь от него желаемого, даже с ультиматумом. Бросив на него раздосадованный взгляд и тяжело вздохнув, я, пыхтя, подхватываю Мальчика на руки, ибо сам он вставать никак не хотел, и гордо удаляюсь, бубня себе под нос:             — Всё, мой милый пёсик… Уф… Пора тебе на диету бы сесть, а не на меня… Уфф…

***

      Оставшись один, комиссар закурил. Он не хотел ничего рассказывать Александре Вайс. Но словно сама судьба притягивала её за уши в эти события, отчего Гордону оставалось лишь тщетно пытаться отговорить её не совать в них нос. Разумеется, она не слушала. Она всегда чем-то напоминала ему Барбару. От мысли о дочке комиссар улыбнулся. Да, хоть Бабс и было всего двенадцать, она отличалась впечатляющей принципиальностью и упрямством. Совсем как только вышедшая отсюда девушка. Гордон снова горько усмехнулся. Эх, это их обеих до добра не доведёт…             — И как ты поступишь? — От низкого звука голоса из тёмного угла кабинета Гордон едва не выронил свою сигарету. Пора бы уже привыкнуть, недовольно думает комиссар полиции.             — А как ты думаешь? — резко бросает он, глубоко затягиваясь.       В ответ ему звенит лишь тишина. Джим тягостно выдыхает густой дым.             — Не знаю, я не хочу её впутывать, но ведь она так упряма!             — Я поговорю с ней.             — Спасибо, — облегчённо вздыхает комиссар, — Надеюсь, у тебя получится лучше, чем у меня. Кстати, если тебя нужны улики…             — Нет. Я уже был на месте. У меня всё есть.             — Ну, конечно… — недовольно бурчит Джим себе под нос, — Конечно, у него снова всё есть…       Выхватив фонарик из ящичка, служащий закона резко наводит его в то место, откуда доносился голос.       Пусто.       Гордон, качая головой, приказывает себе ни в коем случае не восхищаться навыками этого мстителя. И снова по уши уходит в бумажки и работу.