одуванчики

Леорио целует руки Курапики; Курапика не собирается дожить до старости. Губы будущего медика скользят по коже рук Куруты, чуть царапаясь сухой обветренной кожей, прикосновениями полными любви. За окном солнце, кажется, лёгкий дождь. Слабый ветер колышет прозрачный тюль занавесок – они тут явно только для красоты. В столбе танцующих на свету пылинок, волосы Леорио похожи на лужайку жёсткой чёрной травы. А руки Куруты покрыты синяками всех форм и расцветок: этот - от слишком сильной и неделикатной хватки пальцев; этот – от неловкого удара о спинку стула в порыве эмоций; этот – собственные зубы. Курапика ещё подросток, и его будущее погибло вместе с детством на пожарище убитой семьи. Было столько планов и мечт, впереди вроде как ещё столько же всё ещё, ведь Курапика молод и полон сил, но кого всё это волнует, если всё что у него есть – гнев и горе, жажда мести, и неумолимое саморазрушение. Но вообще-то есть ещё кое-что. Например, губы Леорио. Его колючие щёки и подбородок, шершавые пальцы, держащие бережно и нежно покрытые синяками запястья. А ещё есть забота Леорио, его беспокойство и парадоксальная любовь. Разве Курапика заслужил? «Заслужил» - словно в ответ на его мысли шепчет Паладинайт, прижимаясь губами к соединённым большим пальцам Куруты, наполняя чашу ладоней Курапики своим теплом. Вообще-то охотнику есть чем возразить, да и он должен бы отобрать свои руки у коленопреклоненного Леорио, заставить его подняться с пола, сказать, что он (они оба) – дурак (два дурака). Уйти. Но ему совершенно не хочется. Ни уходить, ни отбирать ладони. Можно ведь ещё немного? Можно? Можно. Лёгкая боль сжимает виски Курапики, когда он поднимает взгляд и смотрит рассеянно за окно, там день, там небо синее чем традиционные одежды последнего Курута; там вовсю голосят одуревшие от тепла птицы и, кажется, по дороге сюда, в маленькую задрипанную больничку на отшибе города (и почему Леорио на практике оказался именно здесь), Курапика видел пару зелёных ростков сквозь асфальт; и охотник опускает глаза, ему слишком светло, куда приятнее смотреть в полумраке кабинета на подсвеченные солнцем чёрные волосы Леорио, на то, как нелепо задрались рукава собственной рубашки, выставляя напоказ синяки и торчащие косточки запястий. Из-за этой боли Курапике кажется, будто на его голове колючий венок. Тот ещё мученик. Но когда Паладинайт встаёт на ноги, всё ещё держа руки Куруты в своих; когда на него наконец можно привычно смотреть снизу вверх; когда он склоняется к лицу Курапики и нежно целует, осмелившись, наконец… Возможно именно этого они оба ждали, ведь Леорио каждый день умирает от беспокойства и не может перестать думать об этом дураке с такими красивыми руками. Когда губы Леорио больше не согревают его собственные, Курапика чувствует, что на венце боли распустились цветы. Не удерживается и спрашивает Паладинайта об этом, и будущий медик окидывает его взглядом и почти не задумывается: «…одуванчики. Такие же жёлтые, как твои волосы.» Леорио вновь целует руки Курапики; Курапика, возможно, имеет одну маленькую причину дожить до старости.