Ты никогда не будешь знать наверняка

Хлоя с шумом втягивает в себя воздух, толкая дверь, ведущую в гостиную, и ощупывая косяк тонкими наманикюренными пальцами. Входит в нее, замирая. «Ты никогда не будешь знать наверняка, отрываюсь ли я от дел, когда ты входишь в комнату». Немного неуверенным, но быстрым, мелким шагом она выходит в центр – будто по наитию, по старой привычке – распрямляя плечи и задерживая воздух в легких ровно настолько, что в них начинает покалывать. Она пытается прислушаться, вслушаться в различные звуки того, что происходит вокруг нее, но слышит лишь шорох занавесей от вечных сквозняков, гоняющих по квартире. Никого живого, ничего мертвого. «Ты никогда не будешь знать наверняка, пристально ли наблюдаю я за тобой, за твоим каждым шагом, каждым движением». Хлоя передергивает плечами, немного нервно, но все еще самоуверенно, усмехаясь. Ведет плечом, ощущая, как тугой узел повязки впивается в затылок, а переносицу от жесткого бархата так и тянет почесать. Она помнит все его движения – отточенные и сдержанные, практически машинальные. Помнит звуки – все те шелесты, с которыми он обычно переворачивал страницы книги, сидя на диване; все то шуршание складок жесткой ткани брюк, когда закидывал ногу на ногу, возвращаясь к рисованию набросков для работы и не обращая на нее никакого внимания. Она напрягает слух, вся превращается в него, и вновь криво усмехается. Он не возвращается к делам, а значит – смотрит на нее. «Ты никогда не будешь знать наверняка, интересует ли меня то, как твоя одежда слетает вниз». Хлоя ведет плечом и, немного хмурясь, подцепляет тонкими пальцами бретельки легкого платья и покачивает плавно бедрами, позволяя легкой ткани соскользнуть вниз. От слабого холодка ее тело напрягается, грудь вздымается в глубоком вдохе, а где-то внизу колени вздрагивают. Вокруг нее тишина и темнота. Она ориентируется в пространстве лишь потому, что знает каждый уголок этой квартиры, что где расположено и где как встать, сесть, лечь, чтобы не удариться головой, не сбить колени. Но до этого далеко – еще пара мыслей, несколько десятков движений и одна неопределенная реакция. «Ты никогда не будешь знать наверняка, один я в комнате или со мной есть кто-то еще». Хлоя криво усмехается, вспоминая, как на эту фразу лишь фыркнула, а на следующий день, придя сюда по привычке, подарила Киму, пришедшему за лекциями, еще и несколько ночных фантазий. Шума тогда была много: что от покрасневшего Кима, когда по плечам ее сполз лифчик, что от привыкшего него, когда пальцы Хлои поддели кромку трусиков, уже готовые и их спустить в круг из одежды. Что от них обоих, когда послышался отдаляющийся мат и захлопнулась входная дверь. Пусть история с лекциями произошла давно, но закончилась относительно недавно – пристальные взгляды в спину Хлои ограничились наличием девушки у Кима. До чертиков похожей на Хлою. Она проводит пальцами по плоскому животу, поднимается до окрепшей молодой груди, невольно кружится вокруг своей оси и вновь не слышит ни звука. Никаких отвисших челюстей, никаких: «Хлоя, ты чего удумала?». Ни-че-го. Никого удивленного и пораженного – лишь тишина привычки и шелест нижнего белья, опускающегося на мягкий ковер. «Ты никогда не будешь знать наверняка, перехватывает ли у меня дыхание, когда ты остаешься без белья». Хлоя чувствует, как сквозняк заставляет ее соски твердеть, ныть, как колени подрагивают, а где-то там, выше, все напрягается от нарастающего возбуждения. Она выгибается в позвоночнике, ощущая холодок пальцев там, где накаляется шар огня. Она слышит скрип кожи дивана неподалеку, и по спине ее бегут мурашки. Нижняя губа прикусывается, а внутри нее все переворачивается. Пальцы сжимаются в кулаках. «Ты никогда не будешь знать наверняка, доставляешь ли мне удовольствие, стоя вот так, обнаженной, в комнате». Хлоя опускается на колени, пальцами ероша ворс ковра, ощупывая его мягкость и вспоминая, как сама лично его выбирала для гостиной. Она откидывается на спину, точно зная, что надо немного скосить влево, чтобы не приложиться затылком о стеклянный столик неподалеку. Узел неприятной повязки впивается в затылок еще больше, но она не обращает на это внимание. Как и на шелушение на переносице, желание почесать, отвлечься. Ведь знает – он не любит этого. Он любит наблюдать за ней. За тем, как она расслабляется в согнутых коленях, как немного скромно разводит их в стороны, как судорожно выдыхает, когда сквозняк, гоняющий по полу, касается всех тех мест, о существовании которых знает только он. И до которых может дотронуться тоже только он, стоит лишь протянуть руку. «Ты никогда не будешь знать наверняка, ловлю ли я каждый твой вдох взглядом». У Хлои начинаются галлюцинации. Ей кажется, что он тянет эту самую руку к ней, хочет прикоснуться, но не может – не хочет портить момент. Хочет насладиться ею и тем, для чего он привил ей эту привычку – приходить сюда, раздеваться, ложиться на пол и раздвигать в смущении и покраснении щек ноги. Хлоя судорожно втягивает живот, когда холодные пальцы скользят по нему вниз. Ее колени дрожат, а губы прикусываются, когда она касается себя, плавно извиваясь. Холодное прикосновение до распаленной кожи обжигает. Она чувствует напряжение, скачок температуры и приятное ощущение, разливающееся по низу живота. Оно стягивает ее всю, доводит до истомы, заставляет выгнуться в спине, непроизвольно поддаваясь бедрами навстречу, и повторить движение. «Ты никогда не будешь знать наверняка, чувствую ли я что-нибудь, когда ты касаешься самой себя». Она никогда не знала, но ей хватало наглости и раздутого самомнения догадываться, представлять и быть довольной собственными фантазиями на тему того, как она может изводить его, когда изводит себя. Она всегда могла и представляла его выражение лица, когда тонкие пальцы касаются упругого клитора, как ловит он взглядом твердые соски, дерзко твердые и притягательные, манящие. Как он не обращает внимание на то, что ее волосы растрепаны, а лоск и гламур «светской львицы всея Парижа» затерялись где-то на половине пути до комнаты. Как ему становится плевать, кто она вне этой гостиной, и безумно важно – кто она есть для него, что делает и вытворяет с собой для него. Она касается рукой груди, немного сминая ее и, ей кажется, что она слышит судорожный выдох. Хлоя не видит, но слух ее обостряется – она слышит все, и даже эта сдавленная попытка быть не услышанным доводит ее до победоносной усмешки. Он не имеет права не обращать внимания на нее, каким бы активом или доминантом не считал себя в их отношениях. Она – хозяйка положения. Что в одежде и с командным тоном, что обнаженная, распластанная на полу в этой комнате и со стоном, срывающимся с ее губ. Она – богиня, и это неизменно. «Ты никогда не будешь знать наверняка, испытываю ли я неудобство в штанах, когда твои пальцы ускоряются». Гордыня пробирает насквозь и подстегивает начавший развиваться в ней уже давно нарциссизм, заставляет надменно усмехаться даже над ним – не то, что над теми жалкими и низкими людьми, которым не хватает чести наблюдать за ней. И она усмехается, ловя во взбудораженной голове картины на тему того, каким застывшим, неотрывным взглядом он смотрит на нее, как ерзает на диване, пытаясь унять тот животный инстинкт, который она постоянно пробуждала в нем, скромнике и недотроге, с самого их знакомства. «Ты никогда не будешь знать наверняка, стираю ли я пот с виска, когда ты проникаешь в саму себя». Несколько резких, быстрых, немного грубых движений и низ ее живота скручивает. Она всхлипывает, касаясь себя еще и еще. И втягивает в себя воздух, откидывается на ковер, мотает головой, когда чувствует, как два собственных пальца соскальзывают внутрь и касаются какой-то точки, от которой становится слишком хорошо. Настолько, что она теряется в темноте повязки, в остроте ощущений. Забывает, как дышать. «Ты никогда не будешь знать наверняка, сжимаю ли я пальцы в кулаках, стоит тебе прогнуться в обнаженной спине, закричать». Хлоя не слышит собственных стонов, не чувствует, как ворс скребется по спине – лишь приподнимает бедра выше, увеличивая темп и представляя, представляя до последнего, как в эту минуту он, наивный, думающий что он – хозяин положения и отношений, задыхается в ее власти, полностью зависимый от движения пальцев внутри, от изгибов тела и того, как мышцы скручивает в спазме. «Ты никогда не будешь знать наверняка, прикусываю ли я губу до отрезвляющей боли, когда твое тело сжимается в оргазме». Вспышка, и она замирает, выгнутая в спине, уперевшаяся надоедливым и саднившим затылок узлом повязки в пол, убежденная в своей красоте, величии. «Ты никогда…» Ее рот приоткрыт, а тишину комнаты разбивают хриплые и резкие выдохи. «… не будешь знать наверняка…» Грудь быстро вздымается, и мысли удается собрать в светлой голове не сразу. Как и нащупать кончиками пальцев повязку на глазах, сдернуть ее и… «… есть я в комнате или нет, но ты будешь приходить сюда ежедневно…» Она ощущает, как тело будто обливают холодной водой, а в груди, воспрявшей и потеплевшей, все крошится, умирает. В горле встает ком, ей не хватает воздуха, и голова начинает кружиться. «…потому что это станет твоей привычкой, необходимостью…» Голубые глаза проходятся по пустой комнате, давно охладевший от отсутствия в ней жизни, и наполняются горькими слезами осознания. «…потому что это то, чего так хочу я, чего хочешь ты. Это то, чего хотим мы». Она сбивается на полу в комок, подтягивая к обнаженной груди колени, и утыкается в расстояние меж ними носом. Плечи ее вздрагивают, и она не может подавить всхлипы – она плачет навзрыд, понимая, что… Нет никакой Богини и Хозяина, нет зависимых и властвующих. Нет никаких «мы». Есть только он, растоптавший ее светлые и страстные чувства, собравший вдруг без единого слова вещи, уехавший в неизвестном направлении. И она, привыкшая, что приходит сюда из раза в раз, надеясь, что однажды, сняв истеревшуюся повязку с глаз, увидит его вновь.