Who did what to Mandy Milkovich?

Начинается дождь, и первые его несмелые капли постукивают по крыше крыльца, по покосившимся ступеням, по банкам из-под пива, которыми завален двор. Мэнди делает последнюю затяжку, выбрасывает бычок за забор и заходит в дом. Здесь, как всегда, стоит тошнотворный запах табака, пива и грязи. Мэнди старается поддерживать хотя бы условный порядок, но не так-то это просто, когда с тобой живут три мужика, некоторым из которых даже зубы чистить не приходит в голову. На столе - остатки чьей-то недоеденной яичницы, над которыми кругами летают мухи. Вздохнув, Мэнди соскребает подсохшие желтки в мусорку, бросает тарелку в раковину. Начинает прибираться, оттирает налипшую грязь со стола, но это не помогает отвлечься от мыслей, которые, как те же мухи, уныло кружат у нее в голове. Мэнди всегда умела за себя постоять. Привыкла с детства не давать себя в обиду - когда растёшь в такой семейке, по-другому никак. Всегда могла оттолкнуть, подраться, обматерить. Если кто-то уж совсем не угодит - можно попросить братьев, чтобы разобрались. Но все эти методы не работают в случае с Галлагером. В самом деле - не попросишь же братьев его отпиздить... За что? За то, что не может почувствовать к ней того, что она чувствует к нему? За то, что такой красивый, такой умный, такой родной и невозможный? За то, что Мэнди отлично понимает, насколько он лучше её и насколько она ему не пара? Ночью он был здесь, они трахались, заперевшись в ванной, не обращая внимания, что кто-то ломится в дверь и орёт на них благим матом, чтобы завязывали и освободили помещение. Сложно обращать на что-то внимание, когда он так близко - прижимает к холодному кафелю, бормочет на ухо, какая она горячая и как с ней хорошо, целует так нежно, как никто и никогда до него. Но после он, как и всегда в последнее время, вдруг стал холодным, чужим, быстро оделся, рассеянно чмокнул в щеку и ушёл, даже толком не попрощавшись - неизвестно, куда, к кому и надолго ли. А она осталась в этом грязном и неуютном доме, с тяжелым чувством опустошенности внутри, сидела полночи одна перед телевизором, бездумно щелкала каналы, пытаясь не думать о том, что ушёл он, возможно, к какой-нибудь Карен, или ещё какой-нибудь девке, которая в сто раз красивее, умнее, достойнее её самой - шлюховатой тёлки из гетто, которая даже школу-то толком не смогла закончить, куда ей до него. И сейчас больше всего на свете ей хочется побежать к дому Галлагеров, ворваться к нему в комнату, разреветься, наорать на него, высказать всё, что накопилось - как херово ей без него, как херово, когда он вот так приходит к ней, когда ему приспичит, и уходит, едва застегнув штаны, как будто она девочка по вызову, как хочется ей быть с ним всё время, а не только во время секса - разговаривать с ним, просто проводить с ним время, знать, что она хоть что-то для него значит. Но она, конечно, никуда не идёт. Только закусывает губу, яростно оттирая губкой безнадежно застывший на плите слой жира. Нельзя навязываться, нельзя бегать за ним, потому что если будешь истерить и вести себя как баба - заебешь его, и он уйдет совсем. Бери что дают и не жалуйся. Мэнди со злостью швыряет губку в раковину, вытирает руки о штаны и идёт в комнату брата. Не лучший вариант, конечно, но на безрыбье и рак рыба. Микки - один из немногих людей в окружении Мэнди, с которым можно, ну, не поговорить по душам, конечно, но хотя бы просто поболтать, посмеяться, да хоть поругаться - что угодно, чтобы не оставаться наедине с собой и с мыслями о Липе. Но Микки сейчас, как выясняется, не до общения с сестрой. Как только она приоткрывает дверь и осторожно заглядывает в комнату, на неё обрушивается его слегка сдавленный крик: - Стучаться, блять, не учили?! Вскидывается одеяло, высовывается растрёпанная рыжая голова. Смотрит мутноватым взглядом, облизывает губы, расплывается в хитрой ухмылке: - Привет, Мэнди. - Да бля. - Мэнди закатывает глаза, хлопает дверью. Ещё некоторое время она сидит в пустой гостиной на диване, курит, жуёт брошенные кем-то чипсы, бездумно листает какой-то дурацкий журнал. Но в результате всё-таки не выдерживает. Она просто сходит и проведает его. Спросит, как дела. Конечно, не будет устраивать ни истерик, ни допросов. Просто поговорит с ним. Если он захочет - займется с ним сексом. Мэнди чувствует себя паршиво, знает, что ведёт себя как тряпка, и от себя самой становится противно, но по-другому она сейчас не может. Слишком хочется увидеть его, поговорить с ним, побыть с ним рядом. Она накидывает куртку, наспех подводит глаза, выходит из дома и, перепрыгивая через лужи, направляется к дому Галлагеров. Ей открывает Фиона. Окидывает её безразличным взглядом. - Липа нет дома. Мэнди разочарованно выдыхает. Она знает, что Фиона её недолюбливает, и что нет смысла проситься зайти, чтобы подождать Липа. Она уже собирается развернуться и уйти, но в тот момент, когда Фиона делает движение, чтобы закрыть дверь, Мэнди вдруг чувствует, как у нее начинают подрагивать губы. Она кусает их изо всех сил, делает глубокий вдох, но ничего не помогает - глаза застилает пеленой и в следующую секунду она сгибается, чувствуя, как наружу прорываются накопившиеся и так долго сдерживаемые слезы. Фиона не любит Милковичей. Всю их ебанутую семейку. Не любит шлюховатую Мэнди, которая - она уверена - плохо влияет на Дебби, недолюбливает Микки - как бы он ни заботился о Йене, вряд ли она когда-нибудь сможет ему доверять, и уж точно она на дух не переносит двух других отмороженных братцев и психопата-Терри. Но когда Мэнди, стоя у неё под крыльцом, вдруг начинает плакать, явно стыдясь этого, отворачиваясь, в большой не по размеру куртке и с растекшейся по лицу тушью она похожа уже не на шлюху, а на маленькую несчастную девочку. И в Фионе мгновенно просыпается самый сильный её инстинкт - защитить, утешить, пригреть. Она спускается с крыльца и неуверенно обнимает Мэнди, а та вдруг обнимает её в ответ, цепляется за неё руками и начинает рыдать, уже не сдерживаясь, громко всхлипывая и подвывая. - Тише, тише. - шепчет Фиона, поглаживая её по темным спутанным волосам. Она приобнимает Мэнди за дрожащие плечи, и ведет её в дом, где выдаёт ей тёплый плед, бутылку пива, салфетки - стандартный утешительный набор - и говорит: - Расскажешь? И Мэнди рассказывает. Внезапно прорывается наружу всё - все обиды, все страхи, вся неуверенность. У Мэнди Милкович было много мужчин, и мало кто из них обращался с ней хорошо. Её обзывали, били, насиловали, не считались с её мнением. Всё это она переживала - огрызалась в ответ, замазывала синяки и продолжала жить дальше. Так почему же в этот раз, с Липом, который ни разу пальцем её не тронул, ей приходится так тяжело? Почему не получается, как всегда, плюнуть и забить? Она рассказывает всё Фионе, а та слушает её внимательно, серьёзно, гладит её по плечу, и говорит, что да, у Липа есть такая проблема, он может вести себя эгоистично, и ещё говорит такие вещи, которые Мэнди никто и никогда не говорил - что она замечательная, умная, добрая, что она заслуживает самого лучшего, что она не должна позволять так с собой обращаться. И вроде бы ничего особенного, но Мэнди вдруг с удивлением чувствует, что ей становится чуточку легче. Для Мэнди Фиона всегда олицетворяла заботу, ласку, понимание - те вещи, которых всегда было так мало в семействе Милковичей. Иногда, когда Мэнди ночует у Липа и утром, зевая, спускается вниз, она видит Фиону, которая, растрепанная со сна, носится по кухне, готовит детям завтрак, собирает их в школу, проверяет, чистая ли у них одежда, целует каждого на прощание. И тогда Мэнди невольно думает, что ей бы хотелось, чтобы у неё тоже был кто-то, кто мог бы о ней позаботиться, приготовить завтрак, кому можно было бы рассказать о своих проблемах и страхах, кто всегда готов помочь и поддержать. И сейчас, когда Фиона уже сидит с ней рядом на диване, тоже прихлебывает пиво, рассуждая о том, что все мужики - это гиблое дело и связываться с ними не стоит, Мэнди чувствует такую благодарность, такое удивление от того, что кто-то может быть настолько добр к ней, хотя она этого абсолютно не заслуживает, что просто не знает, как выразить это словами. И может быть поэтому, или потому, что алкоголь начинает потихоньку затуманивать рассудок, или даже потому, что, твою мать, Фиона ужасно красивая с этими своими пушистыми волосами, большим ртом, огромными и глубокими, как у Липа, глазами - по какой-то из этих причин Мэнди вдруг быстро подается вперед и целует её в губы. Фиона сидит, как окаменевшая, и Мэнди вдруг осознает, какую глупость сделала. Она отстраняется, вскакивает, суетясь, пытается надеть свою куртку, но никак не может попасть в рукав. - Прости, прости, Фиона, прости пожалуйста, - бормочет она, не глядя на неё. Наконец, кое-как одевшись, она, проклиная себя, выбегает за дверь. Фиона ещё некоторое время просто изумленно смотрит ей вслед, а потом вдруг начинает хохотать. Громко, запрокидывая голову, захлебываясь от смеха, чуть ли не до слёз. Браво, Фиона. Тебя только что поцеловала девушка твоего брата, а ты её даже не оттолкнула. Не хватало ещё и тебе спутаться с кем-нибудь из Милковичей. Браво, ты настоящая Галлагер. Просто пиздец. Она решает, что лучше всего будет забыть об этом инциденте и просто сделать вид, что ничего не произошло. Но почему-то этой ночью Фиона долго не может заснуть. Она вспоминает Мэнди, её тёмные, светящиеся благодарностью глаза, и сердце сжимается от жалости, когда она думает, что никто и никогда не заботился об этой девочке, никто никогда не говорил с ней по душам, никто не выслушивал её и не поддерживал. А потом сердце неожиданно снова сжимается, но уже как-то по-другому, когда Фиона вспоминает лицо Мэнди совсем близко к своему, вспоминает, какие неожиданно теплые у неё губы, как резко обдало её запахом косметики и ещё чем-то неожиданным - какими-то специями, что ли, странный сладковатый запах - когда Мэнди наклонилась к ней, чтобы поцеловать. И всё бы ничего, но на следующую ночь повторяется то же самое, и на третью тоже, только в этот раз прибавляются уже совсем какие-то непрошеные мысли - а что было бы, ели бы она ответила на поцелуй? Как далеко всё могло бы зайти? И ей не нравятся эти мысли, совсем не нравятся, но почему-то от них в прохладной комнате вдруг становится жарковато и сердце как будто начинает биться реже, и Фиона сердито ворочается в кровати, всеми силами стараясь заставить себя подумать о чём угодно другом. А через несколько дней, когда Йен приводит Мэнди к ним домой, Фиона, не успев подумать, что делает, окликает её: - Мэнди, можно тебя на минутку? Она сама не знает, что хочет ей сказать, но, когда Мэнди подходит к ней, когда Йен поднимается наверх и они остаются одни, Фиона видит, как Мэнди съёживается, мгновенно ощетинивается, смотрит напряженно, почти злобно, как будто ждёт, что Фиона сейчас прогонит её, или даже ударит. И от этого внутри всё снова сжимается, и Фиона чувствует такую тоску, и что-то ещё, что она предпочитает никак не называть, что она, поддавшись странному порыву, притягивает её к себе и целует, гладя ладонями по худым щекам, запуская пальцы в густые волосы - так нежно, как только может, не думая ни о чём. Фиона недолюбливает Милковичей. Она уверена, что с ними лучше не связываться, что от них одни проблемы. Но сейчас, когда Мэнди, сначала неуверенно, а потом всё смелее и отчаянней отвечает ей на поцелуй, сжимает её руку, придвигается ещё ближе, цепляется пальцами за шею - Фиона думает, что, видимо, в этих Милковичах действительно есть что-то такое, что притягивает, как магнит, сносит крышу, заставляя забыть о возможных неприятных последствиях, неумолимо затягивает всё глубже и глубже.