Remember Me.

Я буду дома через десять минут. Авария. Столкновение четырех машин. Ретроградная амнезия. Я буду дома через десять минут. Авария. Столкновение четырех машин. Ретроградная амнезия. Десять. Авария. Столкновение. Амнезия. Десять. Амнезия. Четыре. Авар- — Лекса! — Ты вздрагиваешь при звуке своего имени. Ты не знаешь, как долго уже сидишь здесь, сжав голову руками, на каком-то грязном больничном полу, но достаточно долго для того, чтобы твои ноги затекли, однако недостаточно для того, чтобы мысли в твоей голове утихомирились. Все, что ты слышишь, — это голоса. Телевизор гудит где-то вдалеке, невнятный знакомый голос пересказывает историю событий, что не хочешь слышать снова, историю, что не хочешь, чтоб существовала, историю, что нужно прекратить повторять каждые двадцать минут. Женщина плачет. Её муж успокаивает ее слишком отчаянным тоном, что едва может утешить. Пытаясь казаться беспристрастным, врач все равно не может скрыть дрожь в своем голосе. Семьи появляются одна за другой. Слёзы. Утешение. Больше слёз. Кларк. Ты слышишь Кларк. Кларк, обещающую тебе скоро вернуться домой. Кларк, рассказывающую тебе с таким неподдельным восторгом о том, как прошел ее день, ведь ты понимала и раньше, что она припасла эти новости именно для тебя, заранее зная, что такими расспросами ты искренне проявляешь о ней заботу. Ты любила, когда Кларк рассказывала тебе о пробках, и ее носик как-то по-особенному морщился. Ты любила, когда она жаловалась на мужчину, что отказывался вешать ее картины в тот угол, что она просила. Ты любила, когда она с восторгом описывала тебе свои новые идеи, ее глаза загорались в тот же момент. Ты любила, когда она сообщала тебе, что кушала на ланч и какое количество чашек кофе выпила за этот день, и какая сегодня погода, хотя жила ты в том же месте, что и она. Ты любила все это. …и теперь, ты, возможно, никогда больше этого не получишь. — Лекс, ты почему здесь сидишь? — Потому что ты не знаешь, что сказать. Потому что ты не уверена, что вообще можешь что-то сказать. Потому что ты боишься. Потому ч- — Она не помнит меня, Рейвен. — Твоя подруга отчаянно садится рядом с тобой. Она с раздражением плюхается на пол, драматично, как и всегда, в надежде выбить из тебя хоть какое-то подобие улыбки. Она вздыхает, когда не получает ожидаемой реакции, вместо этого меняет тактику и кладет руку на твое плечо. Поначалу ваша дружба, вернее знакомство, основывалось только на том, что она рассказывала гостевые лекции в колледже, где ты иногда подрабатывала, и Рейвен все время просила совета по поводу ее лучшей подруги. После оказалось, что этой подругой была Кларк, и вдруг ты стала той, что просила у нее много советов, которые каким-то образом перерастали в споры о науке, политике, — в общем, о том, что задевало твое эго. Так вышло, что у Рейвен Рейес каким-то странным образом получилось разрушить твои стены. В твоей жизни было только два таких человека. — Тогда заставь ее. — Но я не невролог, я не уверена, что знаю, как вообще работает человеческий мозг. — Ты пытаешься пошутить, но понимаешь, что выходит хреново. Ты дышишь только благодаря рефлексам, держишь спину прямо только благодаря многим годам нотаций матери о твоей плохой осанке, сдерживаешь слёзы только из принципа. Ты не можешь функционировать. Ты не знаешь, как функционировать. Без Кларк. Твоей Кларк. — Не будь такой педантичной, просто попытайся помочь ей, понемногу, шаг за шагом, — заставляет Рейвен, а ты слышишь отчаянность в ее тоне. Ты не уверена, это от того, что та увидела Кларк или от вида, как ты рассыпаешься здесь на части, в пяти метрах от нее. Возможно, и то, и то. — Врачи сказали, что ее память может уже никогда не вернется. — Ты должна подготовить себя к возможности такого исхода. Ты должна быть готова к такому роду вещей. Ты не можешь просто так бродить здесь вся такая счастливая и изумлённая, истинно веря в то, что все наладится, ведь все факты указывают на обратный исход. Ты не можешь притвориться, что все будет в порядке, в то время как врач только и делает, что сожалеет тебе. Ты не можешь. Ты должна быть готова. — Но, может, и вернется. — С каких пор ты стала такой оптимисткой? — спрашиваешь ты из любопытства. Рейвен Рейес обычно всегда была пессимисткой. Ты полагаешь, что именно по этой причине они с Аней и спелись, да еще и так, что обе сходят с ума от твоего мнения. — А с каких пор ты перестала ей быть? — Я не знаю, за что она любит меня, — обреченно бормочешь ты. Об этом ты задумывалась и раньше. Ты воспринимаешь отношения с ней как должное. Но ты также знаешь, что провела чрезмерное количество часов, стоя возле нее и размышляя, почему она вообще решила проводить время с тобой, с человеком, с которым бы она точно не стала увековечивать отношения на бумаге. Она согревала тебя, когда ты мерзла, она открывалась тебе, когда ты замыкалась в себе, она оригинальничала, когда ты действовала только исходя из логики вещей, она была особенной, когда ты была самой обыкновенной девушкой. Она была Кларк, а ты была просто…ты. — Что? — Кларк… Я… Я не понимаю, почему она вообще захотела быть со мной. Я имею в виду, я была такой засранкой, когда мы впервые встретились, и большую часть времени я до сих пор ей и являюсь. У нас нет ничего общего: у нас часто расходятся мнения о чем-либо, она ненавидит, что я хрущу пальцами, когда нервничаю, и мою слишком пафосную, по ее мнению, машину, и, возможно, еще тысячу вещей, о которых она мне никогда и не говорила. — Она любит тебя, — Рейвен произносит это так уверенно. Такую уверенность ты привыкла ощущать, когда ловила Кларк на том, что она мечтательно наблюдает, как ты занимаешься совершенно обычными вещами. Такую уверенность ты испытывала, когда Кларк говорила, что ты прекрасна, вытирая слюни ото сна с твоего рта. Такую уверенность ты чувствовала, когда она скромно хихикала от твоих глупеньких (так она их называла) закидонов — когда ты начинала слишком сильно фанатеть по цветам. — И потом, у нее было время. У меня заняло три месяца, чтобы набраться смелости и поцеловать ее, а после она сказала, что не готова, поэтому я ждала еще четыре месяца. — Ты была так напугана, когда она отстранилась от тебя, но ты распознала тот взгляд в ее глазах, что был у тебя самой несколько лет назад, поэтому ты решила подождать. Потом еще чуточку подождать. И еще чуточку. И после Кларк появилась на твоем пороге, чрезмерно драматически, как в каких-то комедиях, и без колебаний поцеловала тебя, и ты поняла, что это стоило того. — И ты не хочешь подождать в этот раз? — спрашивает Рейвен, склонив голову так, словно уже знает ответ — конечно же, она права, ведь существует только один ответ на данный вопрос. — Я бы ждала Кларк тысячу жизней, но что, если это, наконец, поменяло ее мнение обо мне, что, если было кое-что, что-то очень маленькое, произошедшее за долю секунды, что я не могу повторить снова? Что, если я теперь буду вечно влюблена в того, кто так и не сможет вспомнить, что тоже любил меня? — Слушай, я могла бы сидеть здесь, распинаться перед тобой, втирать тебе воодушевляющую речь, но вместо этого, я попрошу тебя, чёрт возьми, встать и заставить эту девушку вспомнить тебя, потому что ты уже не та засранка, которую она повстречала когда-то, и даже если ты и была ею, но говоря между нами, ты понравилась ей в тот же миг, что она повстречала тебя, просто она не хотела этого признавать. — Да? — застенчиво спрашиваешь ты; что-то внутри тебя все еще сомневается в этом, несмотря на искренность в ее глазах и нежность в ее тоне — все это было и раньше? — Да. А теперь доставь свою идеальную маленькую задницу в палату и встреться со своей девушкой. — Она подмигивает тебе, и ты осознаешь, что смеешься над тем, как она быстро стала самой собой. Ты ценишь это. Приятно знать, что даже если некоторые вещи меняются, или все идёт к чертям, Рейвен Рейес всегда будет оставаться самой собой. — Идеальная маленькая задница? — Ты не можешь ничего с собой поделать — ты усмехаешься над этим. — Я ведь жената, а не слепая. — Я не уверена, что Аня расценит это как оправдание, — с улыбкой говоришь ты, даже не веря в то, что Аня вообще сказала бы что-нибудь против. В последний раз, когда Рейвен ляпнула в особенности умный (и невероятный) грязный комментарий о том, насколько же была горяча новенькая в ее здании, ее жена, усмехнувшись, дала ей пять и подмигнула, сказав, что думает точно так же. Они были неисправимы. Они также были идеальны друг для друга — это было заметно с их первой встречи, хотя, вообще, тебе это стало абсолютно понятно, когда ты впервые встретила Рейвен Рейес и после все время думала о том, как же она напоминает тебе свою лучшую подругу. — Она согласна со мной. — Ну, конечно же, она согласна. Почему они вообще разговаривают о тебе в таком ключе? Как они пришли к этой теме? Они что, так же обсуждают Кларк? Знаешь что… — Я даже не хочу знать, о чем вы двое разговариваете за нашими спинами. — Значит, прекрати тут распинаться и иди встреться с Кларк. — Ты останавливаешься на мгновение. Ты пялишься на дверь, размышляя о том, что же ты увидишь за ней, сможешь ли ты выдержать это в реальности, что же она подумает о тебе сейчас, что же ты скажешь ей, как ты представишь себя ей, как ты- — Как-то раз мы потратили три часа, обсуждая… — Да иду я уже! Иду! — Ты делаешь вдох. И еще один. И последний. Ты идешь.

***

— Кларк? — застенчиво произносишь ты. Ты никогда не вела себя так застенчиво, как сейчас. Хотя это легче, чем тогда, когда ты рассказала родителям о том, что ты лесбиянка. Это мягче, чем тогда, когда ты впервые призналась Кларк в любви. Но это звучит отчаянно и напугано, словно ты в дюйме от своей же петли. Твой голос так одинок и отдален от нее, ты уже не думаешь о слезах, наполняющих твои глаза и готовых скатиться по щеке. — Лекса? — Ты спотыкаешься. Так ты не запиналась об собственные ноги со времен средней школы. Это достаточно травмировало тебя тогда, что ты поклялась никогда больше этого не делать. Но сейчас ты едва можешь вспомнить, какая из ног левая, а какая правая, не говоря уже о том, как вообще их передвигать без всяких помех. Лишь на миг мысль о том, что она больше никогда не произнесет твое имя, пронеслась у тебя в голове. Лишь на секунду ты не была уверена в том, что снова будешь утопать в яркой синеве ее глаз или лицезреть ее маленькую вежливую неуверенную улыбку. Лишь на минуту ты представила свою жизнь без нее. Ты никогда не захочешь возвращаться к этой мысли вновь. Но ты утопаешь в ее голубых глазах, а она нежно тебе улыбается, и она сказала твое имя. Она сказала твое имя. — Ты… — Твое сердце колотится в груди. Она сказала это. Ты вошла, и она сказала это. Ты пытаешься улыбнуться, даже зная, что из этого, в итоге, получится лишь что-то вроде вялой гримасы. Ты пытаешься изобразить хотя бы подобие улыбки, подходя на несколько маленьких шажочков ближе к ней, останавливаясь только тогда, когда она вздыхает, меняя свою улыбку на сожалеющую. — Ой, Господи, прости, пожалуйста. Так неловко вышло. Просто люди все время говорили о какой-то Лексе, которую я еще не встречала, и после того, как ты вошла, вся такая нервничающая, поэтому я и предположила, что это ты. — Кто-то сказал ей твое имя. Она сказала твое имя. Кто-то сказал ей это. Кто-то сказал ей твое имя. — Ты угадала. — Ты останавливаешься. Это не проходит мимо ее глаз, она смотрит на твои ноги так, будто сможет заставить их сдвинуться снова. Она поднимает взгляд. Ты на секунду встречаешься с ним, но после замечаешь провода на ее теле и несколько пиликающих мониторов вокруг нее. От этого сводит живот. Ее вид настолько хрупок, что заставляет почувствовать тошноту. Ты изучаешь ее черты лица; они мягкие, хотя ты понимаешь, что для нее это тоже не просто. — Да, — с сожалением слабо отмечает она. Это заставляет тебя сделать последние шаги, решительно падая в кресло возле ее кровати. — Что ж, да, Я — Лекса. — А фамилия? — быстро задает еще один вопрос она. Кажется, твой сильный испуг — лишь развлечение для нее. Ее маленькая ухмылка заставляет тебя нежно улыбнуться ей в ответ. — Вудс. — Любимый цвет? — Голубой, — усмехаешься ты. Ты осознаешь, что пялишься в ее глаза во время ответа — ведь именно это ты и делала, когда она впервые задавала этот вопрос. Очевидно, Кларк навсегда останется Кларк; она закатывает глаза — такой ответ срабатывал на тебе и раньше, но она покраснела, произнеся это, и каким-то образом ты вспомнила, что это, на самом деле, уже было. — А кто мы друг другу? — Резко спрашивает она. Ты не отвечаешь так быстро, как раньше. Ты не совсем уверена, как это сделать. Можешь ли ты просто сказать это? Сделает ли это ситуацию более неловкой? Поймет ли она, что ты лжешь, если скажешь, что вы просто друзья после того, как долго пялилась в ее глаза совсем не по-дружески? Она, должно быть, неправильно понимает твою нерешительность, поэтому продолжает: — Мы же не из тех, у кого всё сложно? — Нет, мы не из тех. Мы…эээ…мы встречаемся. Возлюбленные — так обычно мы это зовем, хотя ты иногда называешь нас подружками, когда разговариваешь со своей бабулей, но я никогда не имела удовольствия встретиться с ней, однако, полагаю, что она гомоф- — Если ты так и продолжишь рассказывать эту историю, то это будет самым большим преуменьшением. Да, она — гомофоб, однако, печет невероятные пирожки с курицей, поэтому ты просто не обращаешь на это внимание. — Ты бессвязна, — прерывает она. — А ты наблюдательна, — отвечаешь ты. — Возлюбленные, да? — это слово кажется таким непримечательным сейчас. Возлюбленные. Ощущение, словно данное определение подходит только для того, кого ты сводила на пять свиданий и с волнением просишь чего-то большего, а после целуешь на своем диване. Это слово не подходит для определения статуса отношений с человеком, в которого ты безоговорочно влюблена последние три года своей жизни. Этим словом будто не объяснишь, что вы чувствуете друг к другу, сколько всего вы отдали друг другу, как далеко готовы пойти ради друг друга. «Возлюбленные» было совсем не тем словом, с которого нужно было начинать объяснение того, что же было между тобой и Кларк, но она не знала этого. Она не помнила этого. — Именно, — все, что ты можешь сказать в завершении. — Так как мне удалось заставить тебя пойти со мной на свидание? — широко улыбается она, и ты не можешь сдержать свой смех. Когда-то давно у тебя был богатый опыт, состоящий из попыток заставить Кларк пойти с тобой на свидание, но это не значит, что ты забыла о своих фиаско. Это заняло у тебя вечность. Ты испробовала миллионы тактик, хотя даже не знала, что сможешь столько придумать. (И ты потратила тонны пончиков, чтобы уговорить Рейвен подсказать тебе что-нибудь стоящее). — Вообще, это я заставила тебя пойти со мной. — И, Боже, это стоило нескольких уговоров. При первой встрече с Кларк ты врезалась в нее. Вышло не очень. Вторая встреча произошла, когда ей было поручено нарисовать картину на стене твоего офиса. Ты наблюдала за ее художествами в течение трёх недель. Ты наблюдала, как она отдавала этому занятию всю себя. Ты наблюдала, как она фыркала, вздыхала и радовалась, когда все получалось. Ты пригласила ее на свидание только тогда, когда она закончила. Она сказала «нет». На следующий день ты разузнала адрес ее студии и послала туда цветы, снова прося пойти с тобой на свидание. Она сказала «нет». После этих попыток с каждым разом ты становилась все креативнее и креативнее. Но она продолжала отвечать «нет». Но ты продолжала пытаться. Хотя не знала почему. В конечном счете, это был опыт влюбленности в красивую душу, и после того, как ты продолжала ждать и ждать, до ниточки промокшая под дождём Кларк все же появилась на твоем пороге и поцеловала тебя так страстно, как не целовал больше никто в твоей жизни. Это произошло в три часа ночи скучного вторника. — Это так нелепо, — драматично выдыхает она. — Я тоже так думала, но однажды ты согласилась, и я поняла, что тебе следовало заставлять меня пытаться усердней. — И ты бы сделала это. Искренность этого ответа должно быть зажгла что-то внутри нее, потому что ее костяшки с непревзойденной нежностью коротко прошлись по твоей руке перед тем, как она попыталась приподняться и сесть поудобней. — Я не верю тебе. Эту историю я точно должна услышать. — Ты инстинктивно помогла ей сесть поудобней, легонько взбивая подушки за ее спиной перед тем, как обратно с улыбкой приземлиться в свое кресло. — Пристегнись, детка, нас ожидает нелегкая поездочка, — Ты вздрогнула от нечаянно сказанного ласкового имени, а после заметила ее игривую ухмылку. — Ой, когда-то я уже это слышала, но это было в более интимной обстановке. (Прим. переводчика: здесь была произнесена шутка немного пошлого характера: Thatʼs what she said — слова моей подружки. Эта шутка часто использовалась в комедийном сериале «Офис».) — По крайней мере, ты не потеряла свое великолепное чувство юмора. — Её рука непроизвольно взмывает вверх, она случайно попыталась наказать тебя за такой комментарий. К сожалению, ее ладонь проходит мимо твоего бицепса, но ты удерживаешься от саркастичного замечания, так как видишь ее милое надутое личико (ты бы никогда не отказала такому выражению лица, да и самой Кларк. Например, тогда, когда вы выбирали, как покрасить гостиную: «Смотри, ярко-жёлтый цвет просто подходит для твоей гостиной».) — Просто начни историю, Мисс Джёджи. (Прим. переводчика: Judge — судья, Judgy [Джёджи] — ласковое название судьи) — Что ж, всё началось…

***

Спустя пару дней вся непривычная обстановка этих тяжёлых событий начинает убивать тебя. Очевидно, что всё это странно. Странно рассказывать Кларк случайные факты из твоей жизни, словно она никогда их не слышала. Странно рассказывать Кларк о моментах из ее жизни, моментах, которые она должна была помнить. Ты входишь в ее палату, счастливо маша рукой и широко улыбаясь. Это не выходит за рамки обычных действий, это не так странно. Это что-то, к чему ты привыкла. Ведь раньше ты приходила в домашнюю студию Кларк, и после этого дальнейшие твои действия уже превратились в рутину — улыбка, поцелуй, «Как прошёл твой день?». Дело в том, что, когда вы впервые встретились, это все было совсем не так, на самом деле, это было между строк — взгляд, стон, неохотное «что же ты хочешь?». Это казалось таким…простым. — Как дела, док? — нахально спрашивает она, но ты слышишь искренность в ее вопросе (по-видимому, она не потеряла способность читать тебя словно книгу). — Знаешь, тебе, возможно, стоит прекратить называть меня так здесь, потому что это совершенно два разных понятия, ведь я кандидат политических наук, что не поможет мне, если бы кто-то это шифровал. — Такое случалось и раньше. Твоя реакция — всего два слова: «не весело». А еще другие семь слов: «Господи Иисусе, я же видела настоящую злость». Ты вздрагиваешь. Она улыбается. — Просто… я чувствую, что как-то по-особому тебя называла, поэтому и пытаюсь произносить всякие глупости, чтобы увидеть, во что это выльется. — Это… вообще объясняет множество ее странных поступков в последние несколько дней. — Это объясняет то, почему ты вчера назвала меня «тыковкой». — И милой. И дорогой. И принцессой, что самое причудливое из всего списка, что-то из ряда вон выходящее. — Неужели? — серьезно спрашивает она, а ты не можешь сдержать румянец, появляющийся на твоих щеках. Почему это должно быть так неловко? «Дорогая» было бы просто идеальным выражением нежности, но она не изменяла самой себе. Она сделала эту ситуацию неловкой, а потом забыла, что была именно той, кто и создал здесь неловкость. — Окей, на эту реакцию я и надеялась. Что не так? Это слишком неловко, не так ли? Это неправильно, что я волнуюсь об этом? — Да, это неловко, и, что ж, ты действительно кое-кем меня называла. — Ты собираешься произнести это вслух. Ты действительно собираешься это сделать, и ты знаешь, как это звучит (и ты также знаешь, что нет ни единого шанса, что Кларк воспримет его так, как надо, совсем не в том смысле, ведь она даже не знает контекста). — Кем же? — быстро спрашивает она. — Командующей, — неловко бормочешь ты. — Оууу…соблазнительно. — Ну вот, ты же говорила. — О Господи, это не-… Да не поэтому ты меня так звала. — А, так ты просто подбиваешь меня быть снизу. — Она подмигивает. Теперь румянцем покрывается все твое лицо, и, Господи, тебе действительно стоит остановить это недоразумение. — Прекрати. — Это выходит резко. В таком тоне ты обычно усмиряешь разбушевавшихся студентов, например, тогда, когда говоришь: «Я не собираюсь кричать на тебя, но знай, что этот тон намного хуже, им я выгоню тебя из аудитории, если еще раз облажаешься.». Этот тон подходил для тебя. То, как Кларк резко сглотнула и поудобнее устроилась на кровати, напоминает тебе, что этот тон срабатывал и с Кларк. — Хорошо, всё, я поняла. Хотя ты не права, это определенно звучит соблазнительно, потому что такой голос реально срабатывает на мне. Я бы оставила комментарий по этому поводу снизу… небольшой, неполный. — Ты желаешь поцеловать ее. Ты желаешь улыбнуться напротив ее губ и просто замереть на один момент, наслаждаясь воздухом, все еще проходящим через ее легкие, и кровью, все еще пробегающей по ее венам. Ты желаешь. Но не можешь. — Ты дурочка, — вполсилы говоришь ты, готовая разразиться смехом, который сдерживаешь на кончике языка. Кларк гордо ухмыляется в ответ, словно ребенок, показывающий матери свой первый рисунок, созданный пальцами. Это так очаровательно и мило, а ты продолжаешь думать о том, что это все слишком просто: она ведет себя слишком ласково, поэтому тебе нужно усерднее пытаться добиться ее расположения. — Так, что происходит? — настоятельно спрашивает она, а ты корчишь свою самую лучшую непонимающую гримасу. Ту же гримасу ты использовала в выпускном классе средней школы, когда твоя мать спрашивала, кто сломал ее любимую лампу. Ты свалила всю вину на своего брата, играющего в футбол прямо в доме (это же определенно была не ты, пьяная и спотыкающаяся обо все что угодно, но точно не ты). Твои родители, конечно же, поверили тебе. Твой брат до сих пор держит на тебя обиду. — Что? — Но что-то говорит тебе, что прикинуться непонимающей в этот раз не прокатит, ведь она закатывает глаза. Но ты все же считаешь, что попытаться стоило, хотя это ни разу не срабатывало с Кларк и в прошлом. У нее была какая-то сверхспособность смотреть тебе прямо в душу. — Просто у тебя такой странный взгляд, и, может, я не знаю твоего второго имени, но я понимаю, что этот взгляд означает, что что-то не так. — И именно это она не забыла? Не то чтобы ты прям этого хотела, но просто в ином случае у тебя появилась бы такая полезная способность врать своей девушке при каждой выдающей возможности (в основном для того, чтобы скрыть, что это не ты доела остатки мороженого Ben & Jerryʼs, а, наоборот, она во время своих ночных походов к холодильнику под названием «я слишком погружена в искусство и, вообще, почти сплю»). — Все нормально, — ты пытаешься снова. — Лекса, — скромно предупреждает она, и ты не на сто процентов уверена, чего же она этим добьется, прикованная к кровати со сломанными ребрами и с все еще поврежденным мозгом, но она же Кларк Гриффин, и тебе, возможно, не стоит дальше ее испытывать. Ты вздыхаешь и ловишь победную улыбку, которая быстро появляется на ее губах с осознанием того, как же просто ты ей сдалась. — Просто…это не было так легко в последний раз. — Это звучит глупо, когда ты произносишь это вслух. Это звучало относительно глупо и у тебя в голове, когда ты пыталась сформулировать эту мысль, и при произношении ее вслух она становится в десять раз нелепее. Ты волнительно топчешься перед ней, а она вскидывает одну бровь на твои действия, и вы одновременно начинаете говорить: — Хочешь, чтобы я усложнила? — спрашивает она, и ты автоматически напрягаешься. — НЕТ! — резко выкрикиваешь ты перед тем, как прочистить горло. — Нет, конечно же, нет. Просто…это странно. У меня до сих пор такое чувство, словно у тебя всё в порядке, и я продолжаю забывать, что все эти вещи произошли с тобой, а после ты задаешь такие вопросы, как «Где я работаю?» или «Где ты работаешь?», или «Где мы живем?», — это все наталкивает меня на мысль, что я знаю о тебе все, но все, что ты знаешь обо мне, — это только поверхностные факты. — Тогда расскажи мне что-нибудь важное, — просто, быстро и настоятельно просит она. Это пугает тебя. Пугает, как она охотно слушается тебя. Пугает, как же много ты можешь рассказать ей о том, что она действительно хочет знать, хочет, чтобы ты отвечала на вопросы предельно честно, хочет узнать тебя и твою жизнь и вашу совместную жизнь. Пугает, что ты можешь ее чем-то расстроить. Пугает, что, возможно, эта Кларк (Кларк до вашей встречи) ожидала, что ее жизнь будет развиваться совсем по-другому. — А что, если ты осознаешь, что не можешь любить меня, что тот раз был чистой случайностью, а теперь ты можешь начать все с чистого лис- — Ты так рада, что она прерывает тебя перед тем, как ты начнешь нести бессвязную чушь. — Ты веришь в родственные души? — А теперь ты гораздо меньше рада такому философскому и неоднозначному вопросу. — Я не знаю, я никогда не задумывалась об этом. — Возможно, совсем не того ответа она ожидала, но это правда. Этот вопрос никогда не закрадывался у тебя в голове, ты не задумывалась ни о судьбе, ни о своей участи, ни о божественном предназначении. Хотя, в какой-то степени, это было бы классно — верить, что каждому предназначен свой человек, что у всех — неважно, насколько они одиноки — есть кто-то, предначертанный им судьбой. Это было бы классно. Тебе хотелось бы в это верить. Но, в конце концов, ты цинична, и ты любишь Кларк каждой частичкой своей души, но не думаешь, что какая-нибудь невиданная сила хоть раз поселит вас двоих на одно и то же игровое поле, не говоря уже о том, чтоб оставить вас одних до конца своих дней. Ведь ты беспокоишься, что Кларк полюбила тебя по чистой случайности, по лучшей, черт возьми, случайности в мире, но случайности, тем не менее. — Что ж, а я верю, но не могу объяснить это. Однако в этой палате побывало много людей в мой первый день пребывания здесь. Много. Их было чересчур много и, честно говоря, я узнала, дай Бог, только трех из них, хотя большинство, наверняка, были частью моей жизни, а потом появилась ты. Ты вошла, и это все, наконец, обрело смысл, и я больше не чувствовала себя такой напуганной. Так что, расскажи мне. Расскажи мне всё что угодно. Я хочу узнать тебя. Мне необходимо узнать тебя. — Грейс, — нежным голосом с удивлением говоришь ты. — Что? — непонимающе спрашивает она, ты улыбаешься и смело захватываешь ее ладонь своей. Ты не уверена, что действительно заметила, насколько ты скучала по этому, по возможности просто чувствовать вес руки Кларк в своей. Твое сердце сжимается, когда ее большой палец проходит по твоим костяшкам. Мучительный голос у тебя в голове уже несколько дней шепчет, что ты зря не уделяла особого внимания в последний раз, когда ощущала нежные мозоли на ее руках, что обжигали теплом. Все это должно было быть замечено. Но теперь ты здесь. Часть тебя хочет заплакать.Но ты не сделаешь этого. Ты не сделаешь этого, потому что ты — Александрия Вудс, и ты не разрыдаешься только из-за того, что привлекательная девушка снова держит твою руку. Но одна часть твоего разума, темная его сторона, все же настаивает на том, чтобы пустить водопад слез по твоим щекам. Но, вместо этого, ты улыбаешься, так широко, что аж щеки болят. Так ты не улыбалась еще с того самого утра, когда Кларк, уходя на работу, пообещала тебе устроить приятный ужин. — Мое второе имя. — Она наклоняет голову, словно оценивая твое полное имя, прежде чем резко кивнуть и усмехнуться. — Что ж, у меня пока нет ненависти к тебе, так что продолжай. Ты не можешь вспомнить, откуда начинаешь или чем заканчиваешь. А вот что ты действительно помнишь, так это то, что она по-прежнему держит твою руку, даже когда ты завершаешь свой рассказ, и ты не можешь придумать вещь, более значимую, чем эта.

***

— А вот кухня, где мы едим. Дальше по коридору справа — ванная, где мы моемся. А здесь, где мы сейчас стоим, — гостиная, где мы- — Живем? — Ты нервно смеешься. Такое короткое дополнение, но зато так успокаивает, возможно, даже лучше, чем та ее шутка, когда ты несла бессвязную чушь. — Расслабься, Лекс, мне уже и так понравилось это место, я же жила здесь раньше. — И это справедливый аргумент, даже учитывая то, что ты возненавидела это место, когда Кларк впервые предложила осмотреть его. Но когда она начала показывать, где бы она повесила картины, где бы она разместила диван, на котором бы вы обнимались, вместе свернувшись в калачик, где бы вы спорили о том, в какой цвет можно было бы покрасить стены. Она изо всех сил пыталась влюбить тебя в это место. (А ей и не нужно было — ей просто стоило улыбнуться с широко раскрытыми глазами и взволнованно раскинуть руки на эти пустые апартаменты) — Правильно, что ж, спальня — дальше по коридору с левой стороны. — Ты все еще не можешь поверить, что она действительно здесь. Ты все еще не можешь поверить, что она в твоем доме и решила вернуться именно сюда, а не к своей матери. Ты все еще не можешь поверить, что она выбрала тебя. Ты все еще не можешь поверить, что эта живущая, дышащая и шутящая девушка — это твоя Кларк, и, несмотря на все препятствия и очевидные проблемы, она в порядке. Она жива. — Оу, и спальня — это место, где ты спишь? — издевается она, а ты закатываешь глаза, что является уже твоей второй натурой, это больше рефлекс, чем просто обычное действие. — Очень смешно. — У тебя невозмутимый вид, но она все равно издевается, выпрямляясь в спине и подмигивая, и замечает, что неудачно пытаешься сдержать улыбку. — Я пытаюсь. Ты уверена, что я точно не была комиком до всего случившегося? — все же спрашивает она. — Определенно. — Нет никаких сомнений в том, что Кларк не могла быть комиком. Конечно же, она фантастически подкалывала тебя, заставляя Рейвен писаться от смеха, и, да, у нее всегда хорошо получалось отвечать с сарказмом, который даже у Ани вызывал усмешку, но она никогда не умела рассказывать шутки. Она всегда забывала именно те факты, что и делали историю смешной, или по окончании шутки она забывала взрывную фразу, после которой обычно надо смеяться, или она могла просто так расхохотаться во время ее рассказа, поэтому ее «публика» обычно оставалась в замешательстве, ожидая хоть какое-то подобие шутки от этого хихиканья. — Да это ты просто сдерживала мой комедийный талант. Ах, как эгоистично, Лекс, — утверждает она, что вновь неожиданно подбивает тебя поцеловать ее. Ты понимаешь, что где-то в глубине души часть тебя всегда хочет, чтобы твои губы накрыли губы Кларк. Теперь же это желание находится прямо на поверхности, сжигая кончики твоих пальцев, мучительно долго терзая твой язык. Тебе нужно убраться отсюда. Тебе нужно отойти на три, четыре, пять шагов назад, чтобы прояснить сознание. — Всё, что тебе сейчас нужно, — это спальня. Я подписала все ящики и остальные вещи, чтобы тебе было легче там ориентироваться, и если вдруг что случится, то я всегда здесь. — Ты указываешь на свою импровизированную кровать, то есть на диван с простыней и подушками. — Я не могу заставить тебя спать здесь в твоем собственном доме, — начинает спорить она. — Это и твой дом тоже, Кларк, — отвечаешь ты. Честно говоря, ты не против и поспать на диване — когда-то ты специально его купила на тот случай, если придешь с работы слишком уставшая для того, чтобы вспомнить, какая дверь что открывает. В конце концов, ты засыпала на нем чаще, чем должна была, но всегда просыпалась укутанной в одеяло и с новым сообщением от Кларк, в котором была фотография спящей тебя (ты не уверена, для чего вообще она это делала, но они с Рейвен Рейес лучшие подружки, поэтому это было точно не из-за хороших побуждений). — Тогда мы вместе займем кровать в спальне. — Это совсем не то решение, что ты ожидала, и это определенно не то решение, с которым нужно соглашаться. — Я не хочу… — Хватит раздувать из мухи слона. Может, я не знаю всех тех вещей, которые должна знать, но вот что я точно знаю, так это то, что ты — не серийный убийца и заставляешь мои ладони потеть, ну, я имею в виду, в хорошем смысле. — Что ж, это… Но ты все еще не должна. Она надувает щечки. Но ты стоишь на своем уже секунду. Две. Тр- — Ладно, — ты признаешь свое поражение, и она вскидывает свой кулак вверх в знак победы. — Что-то мне подсказывает, что я частенько выигрываю, — полагает она. Хотелось бы тебе с ней поспорить. Это было бы замечательно — иметь возможность сказать, что дома ты тоже такая же самоуверенная и властная, что и на работе, но сейчас неподходящий момент. Не то чтобы твое мнение было ошибочным или Кларк какой-то тайный тиран. Просто это более связано с тем фактом, что ты сделаешь все что угодно, чтобы рассмешить Кларк. — Ты даже не имеешь понятия, насколько часто. — Ох, да это же фантастика.

***

Вы просыпаетесь лицом к лицу. Ты просыпаешься перед Кларк, наблюдающей за тобой со взглядом, который бы ты назвала размышляющим. Ты просыпаешься, когда руки Кларк пытаются вспомнить контуры твоего лица. Ты просыпаешься, когда ее пальчики очерчивают твои скулы и подбородок, вырисовывая причудливые узоры на твоих щечках. Ты просыпаешься, когда тепло ее ладоней расходится по твоей шее, чувствуя под ней пульс (который ускоряется с каждой секундой). Ты просыпаешься, когда тебя исследуют любопытные руки и сфокусированные на тебе глаза, в которых отражался особый вид нежности, что всегда был только у Кларк. — Хотелось бы мне помнить, каково это, целовать тебя, — спящим голосом мурлычет она, однако ее руки точно и уверенно гладят твои разлохмаченные локоны. Эти слова заставляют твое сердце чуть ли не выпрыгнуть из груди. Некоторое время ты тратишь только на то, чтобы вспомнить, как вообще формируются слова, а после уже начинаешь формулировать ответ. — Кларк, — предупреждаешь ты, потому что это все, о чем может сейчас думать твой мозг, потому что это единственное слово, которое тебе чудом удалось вымолвить, потому что это все, что ты можешь сделать, чтобы не поддаться искушению, о котором тайно мечтаешь. Но этого недостаточно. Это не заставляет тебя остановиться. Это не успокаивает твое сердце, и ветер не перестает жужжать. Этого недостаточно. Этого недостаточно. — Хотелось бы мне помнить, как бьется твое сердце. — Ее ладонь путешествует по твоей груди. Пальчики касаются места возле сердца. Она чувствует, как сильно оно колотится, ведь ее распахнувшиеся глаза встречаются с твоими, а после она начинает отстукивать пальчиками ритм. — Хотелось бы мне помнить, как меняется твое дыхание, когда я делаю что-то вроде этого. — Ее руки опускаются ниже. Она очерчивает ими твои ребра, как они поднимаются и опускаются под ее ладонями. Ты глубоко дышишь, ведь ее пальцы медленно начинают пересчитывать их… один… два… три… четыре — она останавливается. Её руки начинают дрожать, когда касаются живота, исследуя твою молочную кожу словно задавая вопрос, совершая клятву, давая обет. — Хотелось бы мне помнить- — Ты прерываешь, держа ее руки с силой, что только осталась в твоем теле, заставляя себя вспомнить, почему это все плохая идея, вспомнить, что эта Кларк сейчас уязвима и ей нужно разобраться в своей собственной жизни, и ей нужно время. Вспомнить. Ты не можешь. — Тебе не нужно этого делать. Я могу подождать. Я буду ждать, — шепчешь ты, очень боясь повысить голос, чтобы она не заметила дрожь в твоих словах или не проявилась твоя запинающаяся натура. — Я не делаю это из-за каких-то странных обязательств. Я делаю это, так как что-то в тебе говорит мне, что это правильно, ведь кажется, что все остальное в данный момент не имеет смысла. — Кларк, — это до сих пор все, что ты можешь сказать. В этот раз это предупреждение, смешанное с сочувствием. Она хочет комфорта, и ты дашь ей его, но не таким способом. Тот способ ей не нужен. Неважно, как сильно ты хочешь ее поцеловать и услышать, с каким трепетом она произносит твое имя (кроме нее, так никто никогда его не произносил), ты не сделаешь этого. Ей нужно время. Ты ждала однажды. Подождешь и снова. — Лекса, — произносит Кларк с улыбкой, той, что говорит тебе, что она точно знает, о чем ты думаешь, той, что означает благодарность и смиренность. Ты оставляешь нежный поцелуй на ее щеке, а после как-то грациозно перекатываешься в кровати и встаешь, потом поворачиваешься к ней лицом с ласковой улыбкой. — Кофе? — Ага. — Ты киваешь и уже было начинаешь уходить, но чувствуешь, как ее рука неряшливо сжала твою. — Не думай, что я не была серьёзна. — Всё, что ты можешь сделать, — это кивнуть и выйти, а после успокоить биение своего сердца. Тук. Тук. Тук. (Ритм сердца приходит в норму только после ланча, но даже после этого остается ощущение неустойчивости).

***

— Ты будешь китайскую или тайскую? — Прошло уже около трех месяцев. А если быть точнее, то девяносто два дня. Все потихоньку приходит в норму. В ритм, в который вы впали, практически похож на тот, что и был до аварии. Ты все еще не поцеловала ее. Иногда она просыпается в твоих объятиях, и тяга поцеловать ее бьет тебя словно товарный поезд. Такое происходит и тогда, когда она приходит домой вся промокшая от дождя, и ты словно телепортируешься к моменту вашего первого поцелуя (ты никогда не упускала возможности поцеловать ее во время дождя), и тогда, когда она просто улыбается тебе, и ты сразу начинаешь вспоминать, чем только что занималась, чтобы продолжить, хотя думаешь, как было бы изумительно просто поцеловать ее. Ты все еще не поцеловала ее. — Что это? — тихо спрашивает Кларк, отрывая тебя от размышлений, когда ты медленно водила пальцем по меню доставки еды на дом. Меню бесцеремонно падает на пол, когда ты берешь в руки то, что она держала. — Кольцо, — просто отвечаешь ты. Кольцо с бриллиантом. Вроде того, что покупают на случай, если хотят сделать предложение. Вроде того, что ты в течение нескольких месяцев искала в различных магазинах перед тем, как произошла авария. Вроде того, что, находясь на чьей-то руке, кричит: «Я кое-кем любим и люблю его, поэтому держись от меня подальше, жуткий мужик». — Я вижу. — Тогда зачем спрашиваешь? — кидаешь ты. Она вздрагивает, и ты жалеешь, что вообще ляпнула это, но не можешь заставить себя извиниться. Ты не можешь ничего сделать, кроме как уставиться на этот неопознанный летающий объект, или все-таки опознанный объект, или на, черт возьми, обручальное кольцо. — Лекса, — умоляет она, а твои руки начинают шарить по пальто, а после ты отвечаешь: — Я не покупала его. — У тебя не было возможности. Ты просто не нашла подходящего, идеального. Ты провела кучу часов в магазинах, но так и не нашла своего, хотя вот это кольцо — твое. Ты не покупала его, оно было твоим. Оно предназначалось тебе. Она собиралась… Кларк хотела… — Тогда я… — Она пытается подобрать подходящие слова. — Мы собирались пойти на ужин в тот вечер, когда произошла авария. Ты как-то странно вела себя всю ту неделю. Я никогда не думала. Я-Я, эээ, я не… Ты… — Тебе нужно дышать. Тебе нужен воздух. Тебе нужно побыть одной. Ты не можешь позволить себе думать о том, что могло бы произойти. Ты не можешь думать о том, что бы было, если бы какой-то подонок не проехал на красный свет. Ты не можешь думать о том, как волнующаяся Кларк встает перед тобой на одно колено. Ты не можешь думать о том, что это кольцо — именно то, о чем ты могла только мечтать. Ты не можешь. — Мне нужно идти. — Твои ноги дрожат. Ты спотыкаешься. Твой разум запутан. Ты спотыкаешься. Твое сердце распадается на части. Ты хватаешь пальто и еле добираешься до дверной ручки в жалкой попытке просто убраться подальше от всей этой ситуации. — Лекс, мне очень жаль, не-… не уходи, Я- — Она догоняет тебя с извиняющимся выражением лица, но ты вздрагиваешь и быстро отходишь от нее словно напуганный котенок, а после, не глядя, хватаешь ключи и моментально сбегаешь. — Мне просто нужно проветриться. На обратном пути куплю еды. В следующий раз ты увидела Кларк, когда уже надралась в хлам. Вообще, ты видела двух Кларк, когда она только появилась, но ты была слишком пьяна, чтобы спрашивать об этом. Ты не знаешь, как она здесь оказалась, как она узнала, что ты выберешь эту забегаловку, хотя, честно говоря, ты уже и сама не помнишь, почему зашла именно сюда. Ты не уверена, что знаешь, сколько уже выпила, но этого становится достаточно для того, чтобы по шкале опьяненности разместить твою где-то между девичником Ани (когда ты горланила в караоке что есть мочи) и первой настоящей вечеринкой в колледже (когда ты проснулась с ужасной болью в голове и в кровати с другими тремя девушками, вообще без понятия, как они здесь оказались). Ты смутно помнишь, что рассказывала барменше о Кларк (и то, только потому, что ты делала это слишком много и слишком часто, но, по крайней мере, одну историю ты точно рассказала). Ты понимаешь, что она была бы единственной, кому бы ты позвонила — не трудно догадаться, что ты никогда бы не удалила номер Кларк с первого места быстрого набора. Она была на первом месте с того момента, когда впервые поцеловала тебя. Из-за этого Аня потом неделями тебя подкалывала, а Рейвен же остановилась после нескольких издевок. — Кларк! — кричишь ты, не успев сдержать свой язык. — Харпер, моя крутая барменша, это Кларк. — Восхищенно указываешь ты на только что прибывшую блондинку, которая тут же легонько помахала усмехающейся барменше. А после Кларк опускает на тебя свой нежный взгляд, в котором прослеживается сожаление. Ты считаешь, что можешь с ним справиться, и в то же время чувствуешь, что твой разум начинает проясняться. — Я думаю, мне стоит отвести тебя домой. — Ее рука приглаживает твои волосы. Туман в твоей голове начинает рассеиваться. Ты не согласна. — А я думаю, мне нужно заказать себе еще один коктейль, я ведь только на середине списка меню. Я дам тебе знать, если захочу домой. — Тебе нужно еще выпить, и чем быстрее, тем лучше. Тебе нужно начать с чистого листа, прочистить мозги, тебе нужна возможность хоть как-то теперь смотреть на Кларк и не видеть в ней ту, что, нервничая, встает перед тобой на одно колено. Тебе нужно настолько напиться, чтобы потом вообще не вспомнить, что такое брак. Тебе нужны еще шоты. И немного скотча. Или вообще любой фруктовый коктейль, название которого ты еще в состоянии произнести. — Я не сомневаюсь в этом, но действительно считаю, что нам нужно вернуться домой. — Но я еще не успела забыть. — Ты выглядишь слабой и смирившейся, и куча других названий чувств, которые ты так любишь скрывать. Ты позволяешь себе такую слабость, как прислониться головой к животу Кларк, потому что в каком-то смысле ты это можешь сделать (ты свалишь всю вину на алкоголь, если утром все будет слишком неловко выглядеть) и потому что все вокруг начинает крутиться и тебе нужно ухватиться за что-то твердое. — Забыть что? — робко спрашивает она, словно знает, что ты уже подготовила на него ответ еще с того момента, когда вышла за дверь, но до сих пор боится услышать его. Где-то в глубине души ты боишься произнести его. Однако ты уже слишком много выпила, чтобы остановить себя. — Что ты не помнишь меня, а я помню о тебе всё. При нашей первой встрече на тебе был синий свитер, что подарила тебе мама на Рождество, ты ненавидела его, но в любом случае всегда носила, так как это была вообще первая вещь, что она связала. Впервые ты сделала мне комплимент, когда моя стиральная машина сломалась и мне пришлось надеть на работу футболку с Аркадией, и, черт возьми, это даже нельзя счесть за комплимент, но ты просто сказала, что рада моему не такому днищенскому музыкальному вкусу. А когда мы стали жить вместе, ты начала прятать всю свою нездоровую пищу в самых странных местах, надеясь, что я не наткнусь на нее, потому что ты почему-то вбила себе в голову, что я какой-то фанат здоровой еды, который вообще не ест шоколад. У тебя есть родинка на правом бедре, что страшно похожа по форме на штат Флорида, а во втором классе Рейвен написала себе в штаны, поэтому ты вылила сок на свои, чтобы поддержать ее. Это был виноградный сок. Хотя твой любимый — персиковый. Ты любишь персики. У меня блеск для губ с ароматом персика, потому что я знаю, что тебе он понравится. — Лекса. — В этот раз это звучит словно мольба. Мольба, просящая тебя услышать ее. Мольба, просящая тебя выйти из собственных размышлений. Мольба, просящая тебя продолжать говорить, пока ты не выскажешься. Тебе действительно нужно высказаться. Но вместо этого, ты хватаешь пальто и быстро кладешь в него телефон, а ключи — в карман. — Я пьяна. Мы должны идти, — просто говоришь ты, но вы обе знаете, опьянение частично прошло, хотя ты все еще чувствуешь жжение в венах, но твой разум уже трезв. Ты желаешь, чтобы он опять помутнел. Она ловит твою руку, когда ты пытаешься уйти. Она притягивает тебя сильнее, чем вы обе ожидали. Она делает паузу. Ты делаешь маленький шажок назад. Она делает паузу. А после вновь сокращает между вами пространство. — Я хочу узнать все эти вещи о тебе, и мне очень жаль, что тебе придется рассказывать их снова, но я хочу узнать. Я хочу узнать тебя. Я хочу узнать, какой твой любимый сок и какой первый подарок я купила тебе, и как же странно мы были друг в друга влюблены, и как должны, потому что я все еще чувствую это. Ты должна рассказать мне. Ты целуешь ее, потому что так слаба. Ты целуешь ее, потому что пьяна. Ты целуешь ее, потому что это все, о чем ты думала на протяжении многих дней, недель, месяцев. Ты целуешь ее, потому что ее рука сжимает твое запястье так, что жжет настолько сильно, насколько это вообще возможно. Ты целуешь ее, потому что любишь ее и скучаешь по ее губам и рукам, и по ней. Тебе не следовало этого делать. Не следовало. Ты целуешь ее, потому что так слаба. — Для чего это было? — Ее глаза все еще закрыты, когда тебе удается открыть свои. Она беспорядочно дышит, прижимая свой лоб к твоему. Ткань твоего пальто сильно сжата между ее пальцами, а твои руки нежно обнимают их. Ощущение отчаяния. Ощущение безумства. Ощущение, словно это было впервые. — Наш первый поцелуй получился из неоткуда. Я была так удивлена, поэтому не отвечала на него в первые секунды, ты практически отстранилась, когда я пришла в себя. Это заставило меня забыть как дышать. Это было… — Незабываемо? — с расплывчатой улыбкой усмехается она. Ты серьезно качаешь головой. — Всем.

***

Ты не разговариваешь с ней об этом. Ты все еще винишь во всем алкоголь. Кларк до сих пор пытается поговорить об этом, но, осознавая, что этим только спугнет тебя, вместо этого задает случайные вопросы. Факт в том, что ты точно понимаешь, когда именно Кларк думает о том, чтобы поцеловать тебя, ведь она расправляет свои плечи, словно думая, что этот момент настал, но после опускает их и спрашивает о том, какое мое любимое животное. За исключением одного дня. В этот день она как обычно расправила плечи, а ты готовилась услышать именно тот вопрос (прокручивая события того дня, когда ты сбежала, у себя в голове, ты уже начала тренировать свое извинение: «Прости, я пересекла твои границы», что придумала в пьяном состоянии еще в ночь случившегося). Ты была готова. Она не опускала плеч. Ты запаниковала. Ты определенно не была готова. Но когда она спросила о кое-чем другом, что, возможно, даже было не лучше — «Ты пойдешь со мной на благотворительный вечер моей мамы?» Вот так ты и оказалась в платье, слушая, как пожилые люди рассказывают о своих жизнях, словно истории о том, как они играли в гольф, улучшат твое собственное душевное состояние. Не улучшат. А вот что точно улучшит, так это прекрасный вид Кларк, даже несмотря на то, что она нервно дергала свое платье и с опасной скоростью хлестала вино. Кларк ловит твой взгляд, находясь по ту сторону зала, а ты закатываешь глаза, когда она начинает приветствовать парня, стоящего рядом с ней и попусту о чем-то болтающего. Ты идешь ее спасать, потому что она — твоя девушка, несмотря на всю ту ситуацию, и потому что ты полагаешь, что это свидание. Ты полагаешь, что это свидание, ведь она с волнением сказала, что ты выглядишь потрясающе, когда ждала тебя на диване перед выходом, и она не переставала держать твою руку до того момента, когда ты была вынуждена отлучиться в уборную, а твои ладони вспотели, словно на первом (вроде того) свидании с привлекательной девушкой, когда пот был и неудобен, и выражал твое волнение. Или, возможно, ты просто накручиваешь себя. Возможно, ты просто придумываешь то, чего на самом деле нет. Возможно- Возможно, Финн Коллинз подошел к Кларк. А сейчас ты уже не колеблешься. Ты за рекордное время достигаешь Кларк, нежно приобнимая ее за талию так, чтобы ей было комфортно и кричало: «Пошел ты на хер, Финн.» (честно говоря, это сообщение больше нужно тебе, а не ему). — Кларк Гриффин, ты как всегда выглядишь потрясающе. — Ты ненавидишь его. Ты ненавидишь его и его тупое смазливое личико, и его тупую шевелюру, и его тупую эгоистичную улыбку. Ты хочешь ему врезать. Хотя обычно это Кларк очень хочет ему вмазать, но сейчас она просто улыбается. Она улыбается Финну Коллинзу, будто все просто великолепно и он не изменял ей с несколькими женщинами (вообще, об этом Кларк тебе не рассказывала. Это Рейвен проболталась тебе одной ночью, когда переборщила с текилой). — Финн Коллинз, давненько тебя не видела. — Ты сильнее притягиваешь ее к себе. А Кларк без всяких комментариев сразу приобнимает тебя своей рукой, и ты видишь, как гримаса на его лице словно говорит, что он понимает, чего ты этим добиваешься, и знает, что он раздражает тебя уже только своим присутствием, и наслаждается этим. — Я знаю. Я слышал о том случае с аварией и потерей памяти. Мне очень жаль. — Конечно же, он слышал об этом. Конечно же, он слышал об этом, и стоит тут весь такой ласковый и занудный, пытаясь так опять влиться в жизнь Кларк. Ты ненавидишь его. — Кстати говоря, я совсем забыла представить вас друг другу. Лекса, это — Финн, мы учились вместе в колледже. — Она такая забывчивая и улыбчивая, и почему ты думаешь о том, как сильно хочешь ее поцеловать прямо сейчас? Тебе не следует об этом думать. Тебе следует думать о том, как избежать всей этой ситуации или как послать Рейвен, не пойми куда девшейся, сигнал, чтобы вы обе смогли надрать ему зад, а не о том, что Кларк накрасила губы своей любимой красной помадой и как сильно ты любишь находить отметины от нее на воротничках своих рубашек (хотя и притворяешься, что ненавидишь это, и хнычешь, потому что придется долго их отстирывать). — Мы уже встречались, — просто отвечаешь ты, слепо смотря на его протянутую руку, а после он понимает, что это ни к чему, поэтому убирает ее обратно за спину. Настоящая проблема в том, что когда ты видела Финна Коллинза в последний раз, то вмазала ему по лицу. После этого у тебя в течение недели на костяшках были кровавые отметины, но у него был сломан нос, и Кларк пошла домой вместе с тобой. Это произошло почти три года назад. Но ты до сих пор об этом помнишь, потому что Рейвен устраивает каждый год вечеринку по этому поводу, что ж, и говоря о вечеринке, ты имеешь в виду то, что вы все вместе бьете пиньяту с лицом Финна и заказываете китайскую еду, так как он всегда говорил Кларк, что ненавидит именно эту стряпню. Ты считала это прикольным. Кларк тоже. Аня больше всех получала удовольствие от этого «мероприятия». Возможно, из-за того, что это был единственный день в году, когда ты соглашалась кидаться яйцами в дом взрослого мужчины. — Прости, Финн. Нам с ней нужно поговорить. Была рада увидеть тебя снова. — Ты чувствуешь, как его глаза похотливо следят за тем, как она отстраняется от тебя, и если ты сейчас же не пошлешь его на «три веселых буквы», то дальше не сможешь нести ответственность за свои действия. — Что это было? — резко спрашивает она, когда ей удалось оттащить тебя на приличное расстояние от посторонних глаз. Возможно, если бы ты сильнее сопротивлялась, то смогла бы точно въебать ему. Вообще, нет, ты понимаешь, что именно Кларк без вопросов бы сделала это на глазах у всех, если бы встретила большое сопротивление. Это и случалось раньше. Ты не хочешь, чтобы это повторилось. — Ты зла на меня? — Да, это глупый вопрос, но это единственное, что ты смогла спросить. Молодец, Лекса. Великолепное решение проблемы. — Финн был моим другом. — Ты невольно усмехаешься. — Это из-за того, что я с ним встречалась? — спрашивает она, и, да, возможно, ты и ревновала в первый раз, когда услышала о бывшем Кларк, и эта ревность спровоцировала острую необходимость разукрасить его глупую детскую мордашку. — Нет, это потому что он- — Ты прерываешь себя. Ты не хочешь этого говорить. Ты не хочешь вынуждать себя говорить это. Честно говоря, ты вообще не уверена, что заставишь себя сказать это вслух. — Потому что он что, Лекса? — Она пытается вытянуть из тебя ответ. — Тебе лучше этого не знать. — Ты не можешь скрывать что-то от меня. — Она подходит ближе, опуская голову, чтобы поймать твой взгляд, устремленный в пол. Конечно же, она права. Не тебе решать, что ей нужно знать из ее прошлого, а что нет. Ей нужно создать точную картину всего происходящего, даже если оно плохое. Хотя… — Но, если это информация огорчит тебя? Что, если ты разозлишься, когда это совсем не нужно, а он потом опять покажется со своим тупым лицом? — Она нежно поднимает твой подбородок, пока не встречает твоих глаз. — Что он сделал, Лекс? — она пытается снова, а ты отстраняешься. — Он изменял тебе! — громко кричишь ты. Люди вокруг вас сразу замолкают, и ты находишь в себе смелость продолжить. — Он изменял тебе, и я знала, что он однажды ударил тебя, хотя ты никогда этого мне не говорила. Я смогла прочесть это в твоих глазах, Кларк. Я привыкла чувствовать это с того момента, когда впервые до тебя дотронулась — эти паника и страх. И ты улыбалась ему. Ты улыбалась ему и сказала, что была рада его видеть, словно он заслужил все эти формальности, словно он заслужил купаться в лучах твоей улыбки, и это все свело меня с ума, потому что ты заслуживаешь большего, чем этот по- Кларк целует тебя. Она целует тебя, словно именно ты можешь сломаться, словно именно тебе нужен комфорт и тепло, и безопасность. Кларк целует тебя без спроса и каких-либо намерений. Она целует тебя нежными губами и ласковыми руками, в которых еще сохранился тот пыл. Она целует тебя как в первый раз. Она целует тебя словно в последний. Она целует тебя со всем, что в ней есть. Она целует тебя, словно ты — все, что у нее есть. — Ты не можешь этого делать, — мурлычешь ты, когда она отстраняется, чтобы восстановить дыхание. — А почему нет? Ты — моя девушка, и ты расстроена, и ты милая. И это три прекрасных причины, по которым поцеловать тебя сейчас — идеальный вариант. Ты можешь предложить вескую причину, упущенную мной из-за потерянных отрывков памяти, по которой мы не должны целоваться? — Ну и как ты можешь здраво мыслить, когда она стоит так близко, в твоем личном пространстве, и смотрит на тебя, словно ты должна снова поцеловать ее. — Это больше, чем просто отрывки, — оспариваешь ты. — Назови хотя бы одну причину. — Она ближе притягивает тебя. Блять. — Я- — Ты пытаешься придумать причину. Буквально любую другую причину, кроме твоего страха, и ты пытаешься быть благородной, и ты боишься, и ты до сих пор ощущаешь то мучительное чувство, говорящее тебе, что, возможно, это не то, чего она хочет или в чем она нуждается, и ты боишься. — Ой, к чёрту. Ты целуешь ее. Ты целуешь ее до тех пор, пока можешь, потому что на ее лице появляется улыбка. Ты целуешь ее до тех пор, пока не находишь контроль над собой, который только и может остановить тебя. Ты целуешь ее до тех пор, пока не смазывается ее помада и не мнется ее платье. Ты целуешь ее до тех пор, пока сердце в твоей груди колотится с опасной скоростью. Ты целуешь ее до тех пор, пока ее мать не прерывает вас неодобрительным взглядом (ты целуешь ее до тех пор, пока не начинаешь хохотать над Рейвен, маниакально танцующей за спиной мисс Гриффин). Ты целуешь ее до тех пор, пока не начинаешь думать о том, что, наконец, выкинула все это из головы. Ты определенно этого не сделала. Возможно, никогда и не сможешь.

***

Ты ведёшь лекцию, когда это начало происходить. Она врывается в аудиторию словно торнадо и сразу начинает тараторить, и ты даже не успела решить, что же предпринять: извиниться перед группой или начать вникать в суть ее болтовни. Ты смутно слышишь, как студент, сидящий на первом ряду, о чем-то шепчется, но у тебя нет времени на то, чтобы заткнуть его, ведь Кларк так выглядит, поэтому ты свирепо смотришь на него в тишине. Она выглядит такой взволнованной, и она до сих пор о чем-то тараторит, и ты, честно говоря, все еще не имеешь понятия о чем. Ей нужно остановиться, ведь все, о чем она говорит, влетает тебе в одно ухо и быстро вылетает из другого, потому что она и на секунду не может прерваться. Один вдох. Два вдоха. — Десятое декабря. Мы встретились десятого декабря, в тот же день, когда я узнала, что Финн изменяет мне, и наконец-то заставила себя бросить его. Я была в бешенстве, а потом ты еще врезалась в меня, одетая в этот дурацкий блейзер- — Ты обожаешь этот блейзер, —с ухмылкой прерываешь ты. Ты до мельчайших подробностей помнишь тот особенный вечер, когда только и говорила об этом блейзере. Тогда казалось, что Кларк он понравился (в ее защиту можно сказать, что ты больше никогда не любила этот блейзер, как обожала его в тот вечер). — На тебе, — уверенно подтверждает она, и ты не можешь сдержать смешок, который потом разносится по всей аудитории. Но потом это ударяет тебя. Ударяет словно тонна кирпичей, и внезапно ты понимаешь, что уже не можешь смеяться, да ты едва можешь дышать, потому что Кларк вспомнила. Она вспомнила блейзер и наверняка стопку рисунков, что разлетелась по ветру, когда ты в нее врезалась, и тебя. Кларк вспомнила тебя. — Но не в тот же день, — продолжает она. — В тот день я решила, что лучше спущу весь гнев на тебе, потому что ты была вся такая аккуратная и красивая, и ты сорвалась на меня, хотя первая в меня врезалась. Но после ты начала делать все эти милые вещи, но я не хотела признавать, что была не права, поэтому стала такой придирчивой и саркастичной и начала обзывать тебя засранкой, хотя ты была совершенно не такой. — Ты- — Ты в шоке. Кларк вспомнила. Ты понравилась Кларк еще до того, как она сказала тебе об этом. Кларк не считала тебя засранкой. Кларк вспомнила. Кларк вспомнила. Кларк Гриффин, черт возьми, вспомнила. — Двадцатого января я поняла, что ты мне нравишься, действительно нравишься. Твоя мать пришла к тебе на работу с упакованным для тебя обедом, требуя перекусить вместе с ней, так как не виделась с тобой целую неделю, а ты даже ничего против не сказала. Ты просто с улыбкой стала кушать свой сэндвич с тунцом и в течение двадцати минут слушать ее рассказ о соседке. Это было так мило и так круто, и это был первый раз, когда я видела тебя в очках, что реально понравились мне. Ты вспомнила тот день. Твоя мать всегда ходила с такой самоуверенностью, которую нельзя было отрицать (даже спустя многие годы практики у тебя не получилось и на половину достичь такого результата). Хотя ты понимаешь, почему она такая. Ты понимаешь, почему черной женщине, находясь в благополучном районе нужно оставаться сильной, доказать всем, что она знает себе цену. Ты понимаешь, что удочерение лесбиянки могло ухудшить ее положение, но она сохраняла его изо дня в день, несмотря на всякие слухи в обществе и их разговоры о Боге. Ты точно помнишь ту соседку, истинная христианка, создающая проблемы твоей матери еще с того момента, когда увидела тебя, целующуюся с Кастией прям на улице. В твоей памяти навечно закрепился тот момент, когда ты впервые услышала, как твоя мать говорила ей следить за своей речью и обращаться к ее ребенку с уважением, что дал ей Бог. (И также помнишь тот сэндвич с тунцом, потому что она великолепно его готовила). — Я рада, что ты наконец-то это признала, — язвишь ты. Ты всегда знала, что эти очки очень нравились Кларк, хотя она этого и не говорила. Все можно было прочесть в ее глазах. И ей всегда нравилось заставлять тебя заняться сексом в публичном месте, когда ты надевала их (и у тебя не всегда хватало сил сказать ей «нет»). — В первый раз, когда ты поцеловала меня, я просто сошла с ума, потому что это было…сногсшибательно. Но я все еще разбиралась в себе, и ты заслуживала большего, чем это. Ты заслуживала то, чтобы я была готова. И тогда я просто испугалась и продолжала ждать и ждать до тех пор, пока Рейвен не сказала мне перестать быть дебилкой, но я решила сделать еще более дебильную вещь — пробежать два квартала под дождем без куртки. Чувствовать себя замерзшей было отстойно, но ты того стоила, или, по крайней мере, твой куриный суп определенно того стоил. — В нем был секретный ингредиент. — Я знаю, ты кладешь в него- — Ты быстро закрываешь ей рот рукой, с издевкой смотря ей через плечо, а после убираешь ладонь и подмигиваешь. — Ты что делаешь? Это же наш секрет. — Кларк усмехается. Ты тоже. Она подходит ближе. Каждое ее движение было тщательно просчитано, чтобы стать ближе к тебе, больше коснуться твоей кожи. Она вздыхает. Ее рука ловит твою. Она моргает. Последний шаг — и ее грудь уже касается твоей. Ее улыбка становится нежной. Ее палец проходит вдоль твоих губ, словно она боится вновь забыть, какие они на ощупь. — У тебя есть тату на спине с чем-то невероятно научным, что я до сих пор не понимаю, что оно означает. Твоя любимая книга «Гордость и предубеждение», хотя всем ты обычно говоришь, что «Убить пересмешника». Ты ненавидишь чёрные оливки, но обожаешь зеленые, первое твое признание любви вышло чисто случайно, и потом ты пыталась уйти, но врезалась в дерево. — Ты слышишь, как смешки раздаются по всей аудитории. И это первый раз, когда ты замечаешь, что здесь присутствуют еще и студенты. И ты снова возвращаешься к Кларк. Ты снова возвращаешься в памяти в этот неловкий момент, когда Кларк подняла тебя с земли и сказала, что тоже тебя любит. — А вот этого тебе бы лучше было не вспоминать, — тихо мурлычешь ты, но она все равно слышит и начинает смеяться. — Я вспомнила. Я вспомнила, что люблю тебя, и я вспомнила нас, что наши отношения — самая важная вещь в моей жизни, и я люблю тебя, и я помню тебя. — Слезы сначала ручейком, а потом уже и потоком скатываются по твоим щекам, когда она начинает повторять это снова и снова. Повторять словно мантру. Выкрикивать словно молитву. Шептать, словно это что-то чистое, святое и слишком идеальное для недостойных ушей. — Я помню, — рыдая, в последний раз произносит она, а затем целует тебя. Сейчас ты точно замечаешь студентов в аудитории, когда слышишь их хлопки и свист, раздающийся эхом по всему помещению. Ты отстраняешься, когда слышишь: — Так держать, доктор Вудс, — доносится с задних рядов, но ты не выпускаешь Кларк из своих рук. Ты понимаешь, что даже не сможешь заставить себя это сделать. — Вы можете просто, эм, просто пойти домой. — После этих слов все студенты уставились на тебя. Лишь одна девушка в углу аудитории громко вздохнула, а ты пытаешься сдержать смех от реакции на свои слова. Никто не сдвинулся с места. Может они просто думают, что это какая-то шутка, которая повлечет за собой проблемы, но, черт возьми, ты ж не совсем из ума выжила. — Я думал, у нас сегодня будет тест, — говорит самый храбрый из студентов. Ведь до сих пор никто и не шелохнулся. Ты чувствуешь, как Кларк пытается вести себя тише, смеясь тебе в шею. Ты закатываешь глаза, взмахивая рукой, чтобы те начали собирать свои вещи. Девушка на первом ряду суживает глаза, а после медленно закидывает всё в сумку и выходит за дверь. Остальные же все еще не двигаются. — Да идите уже, у всех зачеты. — Удачного вам дня, доктор Вудс, — кричит кто-то, и все радостно начинают выбегать из аудитории. Ты пытаешься свирепо смотреть на студента, который перед выходом похлопал вам в ладоши, но все же улыбаешься, а потом и смеешься, затем Кларк целует тебя, и тебе уже, честно говоря, плевать, что она всего за две минуты разрушила твой авторитет тирана перед студентами, потому что Кларк вспомнила, и она улыбается тебе, словно ты лично повесила Луну на небо. — Как насчет того, чтобы стать доктором Гриффин-Вудс? — ласково спрашивает она, хотя уже просунула на твой пальчик холодный металл. Ты нежно целуешь ее. Улыбаешься. И снова целуешь. — О большем я и не мечтала.