Последняя сигарета

Невозможно предсказать, когда что-то в привычном жизненном течении изменится. Невозможно предотвратить что-то, что все равно рано или поздно случится, потому что игры с самой Судьбой заранее проиграны. Невозможно предугадать, когда же сама жизнь даст смачного пинка для ускорения тех или иных событий. Во всяком случае, обмануть саму Смерть ни у кого еще не получалось. У юноши напротив — совсем еще ребенка — светлые-светлые, почти белые пуховые волосы и разноцветные глаза. Гетерохромия — явление довольно редкое, настолько, что не каждый в собственной жизни встретит такого человека. Животное — пожалуйста, а вот человека — шанс на миллион. — Простите? — непонимающе хлопаю глазами, пытаясь сообразить, не послышалось ли. Однако юноша — мальчик, правильнее было бы сказать, но «юноша» однозначно нравится мне гораздо больше — моргает в ответ, а протянутая рука на мгновенье вздрагивает, вот-вот готовая опуститься. Тонкая-тонкая, с кожей бледной настолько, что она кажется прозрачной; с четко проглядывающей сеточкой синих исколотых вен. — Сигареты, говорю, не найдется? — протягивает жалобно, уже, кажется, сомневаясь в том, что обратился к нужному человеку. На мгновенье зависаю, глядя на зажатую меж собственных пальцев, уже почти истлевшую. Пока, наконец, не соображаю, что мальчик, наверное, говорит не о нескольких тягах, а о целой сигарете. Снова смотрю на него по-новому. Лицо совсем еще детское, бледное, раскрасневшееся на морозе, а в обрамлении встрепанных, светлых-светлых волос кажется еще белее. Нездорово бледнее. — А не рановато ли тебе еще, мальчик? — интересуюсь чисто для того, чтобы не осталось неприятного осадка на душе, уже похлопывая себя по карманах, успев подзабыть, куда же бросил заветную пачку. Дым от собственной сигареты во рту заставляет глаза слезиться, потому быстро перекатываю ее в другой уголок рта, не отрываясь от поисков, но и не сводя пристального взгляда с мальчишки. И успеваю заметить, как тонкие бескровные губы растягивает злая усмешка. — А что, безнадежно больным запрещают перед смертью покурить? «Вообще-то, таки да», — едва не вырывается, но я вовремя прикусываю язык, снова глядя на юношу по-другому. По-новому. Зеркально отражаю его усмешку, таки найдя сигареты и протягиваю пачку ему. Тонкая дрожащая — ледяная — ладошка быстро выхватывает пачку из моей руки и юноша благодарно кивает, но тут же невольно хмурится, когда понимает, что сигарета там всего одна. Поднимает на меня больной взгляд разноцветных глаз и, не разрывая зрительного контакта — протягивает обратно, проговаривая: — Последнюю не отдают. И мне неожиданно становится смешно. Ржу в голос, хлопнув себя по колену и едва не согнувшись в три погибели. Парень, ты что, издеваешься? Наверное, вопрос отражает на моем лице, потому что мальчишка снова недовольно хмурится, глаза зло прищуриваются и он, кажется, просто желает испепелить меня взглядом. Однако забавно выпяченная нижняя губа заставляет меня смеяться лишь сильнее. — Эй, ты что, серьезно? — проговариваю спустя несколько секунд, когда приступ «хохотунчика» все-таки прошел. Достаю зажигалку из кармана халата — на который парниша странно косится — и протягиваю ему, едва заметно улыбаясь самыми уголками губ. — Серьезно веришь в эту херню про последнюю сигарету? Юноша пожимает плечами, но все-таки зажимает фильтр губами, подносит зажигалку к самому кончику сигареты и прикуривает. «Армейская затяжка», — думается мне, потому что обычно так курят матерые вояки. Но мои мысли юноша не слышит, лишь быстро-быстро совершает тяги и сигарета едва не за несколько секунд выкурена уже более, чем наполовину. Руки у мальчика трясутся от холода и он, чтобы согреться, притоптывает на месте, кутаясь в тонкую куртку с облезлым мехом на капюшоне, думает о чем-то своем, потеряв ко мне всякий интерес. Я снова задумываюсь о том, что такие молодые люди делают в подобном месте. Хоспис — заведение для безнадежно больных, к которым не придут родственники. Которых не будут содержать в хороших условиях и на которых всем по большей части плевать. Место, в котором самые последние воспоминания не будут красочными и приятными. Место, стены которого буквально впитали в себя боль и смерть, но на которые всем отчего-то все равно плевать. В подобные моменты я пытаюсь — даю себе пинка — выбросить ненужные мысли из головы, потому что людей здесь всегда много и жалеть всех и каждого просто физически не хватает сил. В подобные моменты я жалею, что работаю именно здесь и что я, в отличие от этих людей — буду и дальше продолжать жить, когда их уже не станет; буду и дальше провожать взглядом очередное накрытое грязной простыней тело, которое санитары будут вывозить на каталке. Будь то девушка, парень, старик или же обедневший военный — смерти все равно, кого забирать, а санитарам — кого увозить следующим, потому что таких же будет еще довольно много. — Так печально, — проговаривает неожиданно мальчик, выдернув меня из омута мыслей. Перевожу взгляд на белое лицо с покрасневшим носом и невольно удивляюсь: казалось, юноша уйдет тут же, стоит ему только докурить. — Так печально. Он взглядом указывает на прошедшую мимо девушку с поблекшими рыжими волосами, ввалившимися глазами и щеками, едва переставляющую ноги. Она скрывается за дверью рядом, возвращаясь в затхлость и серость пропахших смертью и болью помещений. — Ее зовут Элла, — проговаривает юноша, растирая ладони друг о друга. — У нее диагностировали сифилис, после чего ее бросил муж, сплавив сюда. Юноша на секунду замолкает, раздумывает над чем-то, а я в это время достаю из кармана новую пачку сигарет, распаковываю и тут же отправляю бумагу в рот, протягивая еще одну светловолосому мальчишке. Тот едва заметно улыбается, но сигарету принимает все с той же мечтательной улыбкой и, кажется, даже не замечает, когда я щелкаю зажигалкой у него прямо под носом. Затягивается он тоже, скорее всего, чисто на автомате. Но и торопить парня я не собираюсь, жду, пока же соберет мысли в кучу. — А в одной палате со мной лежит Пашка, — боже, юноша, ты называешь эту конуру два на два метра палатой? — Классный парень, правда. — И что же с ним? — Набухался на вписке и порезал вены ржавым лезвием. А, ну тут все понятно. Заражение крови. — А на этаже ниже был когда-то крутой чувак, прямо под нами в палате, так он повесился не так давно, кажется. Соорудил петлю прямо из простыни и прицепил к люстре. Как выдержала вообще, не понимаю, — кажется, мальчишка говорит что-то еще о том самой «крутом чуваке», хотя все его слова вдруг сливаются для меня в какой-то белый шум. Элла, больная сифилисом. Пашка, с заражением крови. Парень, что повесился на люстре. Юноша с белыми-белыми волосами и полной гетерохромией. Все они больны и все скоро отправятся в мир иной, так зачем же мне, здоровому крепкому парню, у которого вся жизнь впереди, каждый день приходить в это проклятое место, надевать белый халат и пытаться сделать последние мгновенья их жизни лучше? Что будет после, когда привязанность, которую я волей-неволей ощущаю к каждому вот такому человеку, станет чем-то таким, что будет приносить мне лишь боль? Что будет после, когда вот этого еще совсем ребенка с такими редкими глазами тоже не станет? Юноша улыбается, кажется, осознавая, что я его совсем не слушаю, но не давит, не одергивает, позволяя мне все больше и больше погружаться в паутину мыслей. Шмыгает носом и снова трет ладони друг о друга, ведет плечами из стороны в сторону, пытаясь согреться, а я все думаю и думаю о том, что же будет после. Когда вот этот самый юноша, который вполне себе живой, двигающийся, дышащий, стоит сейчас рядом со мной, уже докурив собственную сигарету, а потом неожиданно и его не станет. Почему я думаю об этом именно сейчас? — У тебя все на лице написано, — проговаривает мальчик, усмехаясь и я невольно перевожу взгляд на него, глядя глаза в глаза. — Не привязывайся, честно. И вали отсюда, пока еще не поздно. — Эй… Однако юноша со светлыми-светлыми волосами неожиданно отворачивается, делает два шага в сторону. Кутается в тонкую куртку и вздрагивает, когда с растущей рядом ели прямо рядом с его головой плюхается на землю горстка снега. — Спасибо за последнюю сигарету. Он снова мечтательно улыбается, отворачиваясь и бредя обратно. Обратно в затхлость и серость пропахших болью и смертью помещений. И только тут я замечаю, что все это время юноша стоял в тонких домашних тапках. А следующим утром, засовывая руки в рукава халата я случайно увижу одного из санитаров, с измученным и скорбным лицом толкающего перед собой каталку с очередным накрытым грязной простынею телом. — Что, снова? — спрашиваю отчужденно, на что парень лишь кивает со все таким же скорбным выражением лица. — Хороший малый был. Я киваю в ответ, машинально отправляя в рот сигарету и придерживая двери, выходя следом и прислоняясь к стене, провожая парня взглядом. «Смерть всегда приходит неожиданно», — думается мне, когда каталку погружают в спецмашину, которая потом отвезет мальчика со светлыми-светлыми, почти белыми волосами и разноцветными глазами на вскрытие. — «Или нет…» «Спасибо за последнюю сигарету».