Все беды от книг

"...Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя"

Фридрих Ницше

Дин отхлебывает последний глоток пива и довольно чешет обнаженный живот. — Ка-айф, а, Сэмми? Брат даже не откликается, но Дина это мало волнует. Перед ним пляж, полный красоток в купальниках, рядом живой, здоровый, невредимый Сэм в тени огромного зонта и с любимым ноутбуком на коленях. Дин поднимает лицо и наслаждается жаркими лучами солнца. Вот кто бы мог подумать, что даже в Калифорнии водятся призраки? О, если бы каждое дело приводило в подобные райские уголки, такие бы очереди желающих записаться в охотники стояли бы, что Сэму пришлось бы свой собственный колледж открывать. Бобби бы стал преподавать латынь, Дин — оружейное дело, а Сэм… Лекции морали читал, наверное. Дин закидывает голову и трясет бутылку, жадно ловя оставшиеся прохладные капли языком. Потом встает и подумывает пойти искупаться, но что-то заставляет оглянуться на брата. Тот, зажав между губами ручку, что-то быстро набирает на клавиатуре. Майка, почти пропитавшаяся потом, льнет к еще не накачанному, но уже не худому телу и чем-то подчеркивает молодость Cэма. Двадцать лет. Да разве он жизнь еще видел? Его и на охоту-то почти не брали. Только и делал, что торчал в библиотеке, выискивая способы уничтожить монстров да делая домашнюю работу. Вот и забрались глупости ему в голову. Когда отрубаешь головы вампирам, думаешь только о том, как бы не выблевать содержимое желудка, а не о какой-то там любви. Дин лохматит свои короткие волосы и делает шаг к брату. — Сэмми, прием, реальность вызывает. Поднимай свой тощий зад и дуй в море. Так уж и быть, послежу, чтобы твой ноут не сперли. Сэм кивает несколько раз, даже угукает себе под нос, продолжая глазами пробегать по строчкам. Пряди, старательно засунутые за уши, выбиваются и падают на лицо, и он недовольно отфыркивается от самых наглых. Дин смеется и ерошит его волосы. — Ладно, задроть дальше, мистер Брин*. Я купаться. Но в следующий раз — ты, понял? — Что? — Сэм, наконец, поднимает взгляд, видимо, растревоженный прикосновением Дина, и недоумевает, о чем говорит брат. Дин медленно проводит большим пальцем по остальным, словно собирая остаточные ощущения, и закатывает глаза. — Девочки — там, советую прогуляться, — показывает он на компанию девушек, играющих в волейбол, и уходит в море.

***

— Дин, слушай, а мы могли бы быть космическими рейнджерами, если родились бы в другом времени, — говорит тринадцатилетний Сэм. Он кидает на младшего смеющийся взгляд и бросает недостиранную рубашку в раковину. — Ага, а родись мы в другом мире, были б гномиками, — Сэм ожидаемо смеется и заглядывает через его плечо на розоватую воду, в которой тонет ткань. — А чего не в прачечной? — Отец запретил. Сказал, что могут копов вызвать. Сейчас этого маньяка ловят, все на ушах стоят, — Дин морщится и возвращается к бессмысленному полосканию рубашки. Хорошо, что она коричневая, а не белая, а то б проще выбросить было. — Дай сюда, ты неправильно делаешь, — Сэм отталкивает брата и выхватывает окровавленную одежду из его рук. — Дин, вода горячая! Ты идиот, что ли? Кровь в холодной отстирывать надо! — Да откуда мне знать? Засунул в машинку, и все очешуенно. — Придурок, — бормочет Сэм, почти профессионально управляясь с ручной стиркой. — А из тебя получилась бы отличная женушка, Саманта, — Дин шлепает брата по заднице и замечает, как у того краснеют уши. Он не придает этому значения.

***

Сейчас ему двадцать четыре, он сидит за рулем Импалы и вспоминает. Впереди бескрайним полотном простирается дорога. Ряды громадных деревьев, заброшенные поля, далекие горы, виднеющиеся где-то там, почти за горизонтом. Мелькающие дома, поселения, временами даже города. Рядом только Сэм, который когда-то сказал, что влюблен в него. Тогда это казалось подростковым бунтом, детской блажью, глупостью невидящего свет ребенка. Сэм был умным, это бесспорно. Но цитаты из произведений Ницше или структурированное знание всех кругов Ада Данте — разве это можно применить на практике? Ну последнее — еще куда ни шло. Но «Илиада» Гомера — это полное фуфло, на опытный взгляд Дина. Сэм этого не понимал, он хватался за каждую книгу, коллекционировал факты, раскладывал их по полкам у себя в мозгу. Он фонтанировал философскими изречениями и жил в придуманном мире. Любовь к брату — запретное, романтичное чувство, достойное древнегреческой поэмы. Мелкий просто не мог пройти мимо. Сейчас Сэм вырос, он все еще много размышляет и анализирует, но, как Дину кажется, уже утратил ту веру в идеал кем-то написанных книг. Он повзрослел. А сам Дин начинает думать, наверное, за двоих. Ставит себя на место Сэма и боится лишний раз коснуться, чтобы не заставить зря надеяться. Думает об отце и напивается в ближайшем баре. Думает о Ницше и язвит больше всякой меры. Ницше он почему-то ненавидит больше всех. Хуже него может быть только Фрейд, но с этим психом Дин был согласен. Все дело в сексе. Вот Сэм трахнул Джессику, и вся блажь прошла. Дин трахнет Сэма и перестанет думать. Жаль, что эта мысль уже давно не вызывает должного омерзения. Дин вдыхает запах раскаленного металла и кожи и успокаивается. Рядом тихо сопит Сэм.

***

— …провожая нас взглядом тигра-а-а,** — старательно фальшивит Дин в душе. Пока он поет, в голове крутится только мелодия. Это чудесно. А то, что его специальное непопадание в ноты раздражает брата, становится приятным бонусом. Дин сегодня видел, как Сэм целовался с девчонкой. С красивой такой и умной. И, вообще, под стать Сэму. У нее были длинные черные волосы, призывно блестящие губы и точеная фигурка. А еще она заставила мелкого улыбаться, произнеся всего две совершенно абсурдно-заумные фразы. Тот даже смутился и неосознанно начал флиртовать. Сам Дин вопреки своему глупому желанию доказать, что он не хуже, вел себя как дебил в кубе. Назло себе, Сэму и миру в целом. На протяжении всего дела он делал все наоборот: хотел запереть Сэма в мотеле, чтобы тот не виделся с Сарой — отправил его на свидание, хотел, чтобы у них не было возможности сблизиться — оставил наедине и позволил брату спасти ей жизнь. Ненавидел мысль о его пальцах, обхватывающих ее тонкую талию — и поджучивал с ней переспать. Дело ограничилось поцелуем, и слава Богу. Или наоборот. Дин, если честно, уже сам не уверен, чего хочет: нормального Сэма или признающегося ему в любви. И когда все стало так неправильно? Дин откашливается. — Она мой вишневый пирожок,*** — во все горло кричит он и улыбается до ушей, когда слышит в ответ: — О, Господи! Да заткнись ты уже!

***

У Сэма красивые глаза, и пальцы, и нос, и спина, и вот те родинки сзади на шее, над самой кромкой футболки. У Дина трясутся ноги, руки, дергаются правый глаз и член. И все одновременно. Когда он смотрит на себя в зеркало, он думает, что похож на невротика со столетним стажем. Сэм ничего не замечает. Дин ненавидит себя за то, что когда-то отказал ему. И ненавидит себя за эту ненависть. Сэм — живое воплощение желания — ходит босиком по мотельной комнате, переодевается, когда вздумается, и пьет пиво. Прикусывает губу, смеется, показывая белые зубы, запрокидывая голову и оголяя шею, облизывается, дирижирует вилкой, когда что-то объясняет за обедом, а потом засовывает ее в рот и оставляет там, доставая из кармана телефон и что-то срочно в нем проверяя. Сэм становится мучительно многогранным, непонятным, недосягаемым, смертельно близким. Дин не узнает его в этой мешанине открывшихся сторон. Кажется, что кто-то сумел собрать весь мир, скомкать, сжать и вылепить из получившегося сгустка человека. Его слишком много в одной комнате, городе, жизни. И отчаянно мало в каждой прожитой секунде. Дин плюется от всех этих мыслей и привычно винит Ницше, которого вдруг решил год назад почитать. Сэма в свои размышления он не посвящает. Можно сказать, что ему стыдно, что вот он, говоривший когда-то, что это блажь и все пройдет, вдруг становится рабом своего желания взять ладонь Сэма в свою. Сопли. Девчачьи, мерзкие, розовые сопли. Скоро он будет ходить в гей-бары и подставлять свою задницу какому-нибудь верзиле. Потом станет черным, баллотируется в мэры замшелого городишки и начнет защищать права меньшинств и истреблять дискриминацию. Дин идет в бар, цепляет девчонку и всю ночь напролет доказывает свою мужественность. А утром привычным жестом ерошит волосы брата, принесшего ему свежий кофе.

***

Дин сам не знает, что подталкивает его на этот разговор. Он сжимает руль Импалы, смотрит строго вперед и до сухости во рту, до мурашек, бегающих по телу, боится. — Эй, Сэмми. — Мм? — брат лениво перекатывает голову по сидению и вопросительно смотрит. Ох, твою же ж мать. Нахрен, нахрен, нахрен это все. — Как там твоя великая любовь поживает? Сэм мгновенно напрягается, выпрямляется на сидении и не знает, куда деть руки. — Дин? Ты... ты о том, что я тогда сказал тебе? Руки Дина потряхивает, и он чуть сильнее сжимает руль, боясь потерять контроль над машиной. — Нет, о том, что ты мечтал быть космическим рейнджером, — он должен был повернуться и подмигнуть, но сил хватает только на хилую ухмылку. Краем глаза он видит, как Сэм нервно проводит языком по губам, и ловит этот жест, наслаждаясь его невинной эротичностью. Он сошел с ума. — Ты... если ты боишься... думаешь... Все в прошлом. Не парься, правда, все прошло, — Сэм наконец находит нужные слова и почти расслаблено улыбается ему. Дин кивает несколько раз, теперь он дрожит всем телом, и ему отчаянно хочется врезать кулаком во что-нибудь, так крепко, чтобы по костяшкам потекли струйки крови. Лучше б он дальше жил, вспоминая неловкое признание брата. — Чудненько, — кивает он снова, не отрывая взгляд от дороги.

***

Теперь Дин переходит к следующему этапу своей влюбленности: кретинскому желанию побыстрее сдохнуть, чтобы это все прекратилось. Смерть впервые в жизни кажется ему избавлением от груза, скалы, свалившейся на плечи, а не эфемерным, далеким, подлым существом, забирающим всех, кого он любит. Психиатр сказал бы, что у него депрессия. Сэм считает, что зашедшие в тупик поиски отца его угнетают. Брат старательно ищет интересные дела, приносит, как верный пес, по утрам кофе и улыбается. От его заботы делается тошно, но нагрубить не получается. Дин привык мучиться молча, и переучиваться он не собирается. А еще он доходит в своих размышлениях до теории Павлова и охотно принимается применять ее на практике. Каждый раз, как он начинает заглядываться на брата или думать о нем не так, как следовало бы, он больно щипает себя за руку или до крови закусывает изнутри щеку. Неделя проходит, и результаты не заставляют себя ждать: теперь любуясь задницей Сэма и щипая себя, он возбуждается вдвое быстрее. Эксперименты он срочно прекращает, пока окончательно не стал мазохистом, и Павлов заносится в черный список ученых. Интересно, Сэм тогда читал его? Мысли заходят в несколько БДСМный оборот, и Дин трясет головой, разгоняя появившиеся картинки.

***

— Мелкий, ты чего такой серьезный? — Дин расслабленно потягивается на кровати после длинного дня и улыбается брату, не так давно вернувшемуся из школы. Второй класс старшей, боже, как хорошо, что сам он уже закончил этот ад. Но младшему, похоже, нравится туда ходить. Сэм, хмурый и почти сердитый, сидит в кресле напротив с до безобразия выпрямленной спиной. — Давай, колись. Тебе поставили «А» без плюса за сочинение? О…нет, наверное, ты втрескался в математичку, да? — Дин, нам надо поговорить, — Сэм судорожно вздыхает и комкает в руках край длинной, диновой рубашки. Вся его собственная приличная одежда пришла в негодность еще недели две назад. — А сейчас ты начнешь бить посуду, я прав? — Дин! Хватит вести себя, как идиот! — Ладно-ладно, выкладывай, — Дин все-таки садится и даже стирает с лица улыбку. Но чертики в зеленых глазах продолжают ходить веселой кавалькадой. — Дин, ты придурок! Я тебя ненавижу! — И ты хотел об этом поговорить? — он ухмыляется, где-то в груди приятно растекается нежность. — Нет, я хотел сказать, что влюбился в тебя уже черт знает сколько лет назад, но ты не можешь перестать строить из себя циркового шута и серьезно поговорить! Дин открывает было рот, чтобы ответить на последнее замечание, когда до него доходит смысл первых слов. Они режут слух, кажутся не просто непривычными в их семье, а неправильными. — Ты… что? — уточняет он, нахмурившись и оглядывая застывшего в напряженной позе брата. — Что слышал. Дин трясет головой, будто пытается вытряхнуть из ушей последний разговор, как забившуюся воду. Но слова едко вгрызаются в мозг, так что нет сил притвориться, что он ничего не слышал. Наступает стадия отрицания. — Сэмми, ты там книжек обнюхался? Сэм щурит глаза и упрямо набычивается. — Нет. Дин вскакивает и начинает метаться по комнате. — Ааа… — протягивает он, но продолжение в голове не нащупывает и наворачивает очередной круг по комнате. — Дин, я… я понимаю, что ты не чувствуешь ко мне того же. Правда. Я знаю, что это все чертовски неправильно, — и это преуменьшение века, додумывает про себя Дин, — но я хочу, чтобы ты знал. Чтобы, если ты и узнал об этом, то от меня. Ты… ты не будешь против, если я останусь рядом с тобой? На эту тираду слов у Дина совершенно не находится, он ошарашенно кивает, подтверждая, что для Сэма в его мире всегда найдется место. Даже для влюбленного. Очешуеть можно. Взгляд цепляется за окружающие предметы, пока он пытается прийти в себя. Он почти целую минуту смотрит на книгу авторства Ницше на столике около кресла, пока не вздрагивает от хлопка закрытой двери. Сэм решил оставить его одного.

***

В один прекрасный день напряжение, стягивающее все клетки тела Дина, достигает своего пика, и он сдерживается из последних сил. Его настроение меняется чаще, чем у беременных, и ему это парадоксально нравится. Утром он ходит мрачнее тучи и огрызается на все, что озвучивает Сэм, днем винит себя за утренние неурядицы и тогда окружает брата заботой и вниманием — позволенными, ведь младший не дурак и понимает, что это некое подобие искупления. Вечером он затевает драку в баре и заламывает руку Сэма, когда тот пытается его остановить. Дин прижимает брата к стене, чувствуя, как растягиваются его мышцы в руке, которую он старательно удерживает. Сэмми так близко, что весь остальной мир будто тускнеет, рассеивается под невнимательным взором Дина. Зато он начинает чувствовать в миллион-миллиард-бесконечно раз острее и ярче. Грубость ткани, шершавую теплоту ладони в его руке, дурман алкоголя и дым сигарет, разбавленный незначительным количеством воздуха. Где-то там, среди привычного сумбура запахов он вылавливает тот единственный, что принадлежит Сэму. Дин сам не понимает, но прижимается к его спине, сильнее выворачивая руку брата, вдыхает запах его волос и опаляет огненным дыханием шею. Сэм издает слабый стон боли, и Дина будто простреливает молнией. Вдоль позвоночника пробегает сладкая дрожь, живот сводит судорогой, и ему приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не потереться о зад брата пахом. Он ведь может… Может сейчас содрать с него джинсы, вылить себе на руку немного вон того ликера и, обмазав им свой член, войти в брата одним слитным движением. Он может трахать его, пока весь остальной бар будет наблюдать. А сам может смотреть, как погружается в плотное кольцо мышц, чувствовать слабую вибрацию отдающегося Сэма. Его Сэма. Он может погружаться в него по самые яйца, а потом выходить с пошлым хлюпаньем. Пока весь бар завидует, он может показать этой гребаной барменше, что строила весь вечер глазки Сэмми, кому тот принадлежит. Он может вбиваться в него, слизывая капельки пота с шеи, в наступившей оглушающей тишине, разрываемой только звуками секса и их стонами. Сэм его, его, его, только его. Дин рывком отрывает себя от брата и, покачиваясь, идет к выходу. Он будто в бреду чувствует солоноватый привкус собственной крови из разбитой губы, и на сумасшедший миг кажется, что это соль пота Сэмми.

***

— Дин. — Сэм, — мрачно откликается он, не отрываясь от учебника по физике. — Ты должен мне помочь. — Ага, — да какой же индюк придумал все эти формулы? — Ты хоть слышишь меня? — А? Да. Отвянь, мелкий. Внезапно учебник срывается с его коленей и летит в угол комнаты. Дин поднимает взгляд и с удивлением видит прямо перед собой Сэма, сжавшего губы в тонкую полоску и сощурившего глаза. — Какого черта, Сэм? У меня завтра экзамен, — на самом деле, Дин даже рад, что подготовка прервалась, но, если он не сдаст, его оставят в этой дыре еще на год, так что он предпочитает отмучиться сейчас и быть свободным. Сэм разгневанно раздувает крылья носа и еще сильнее щурит глаза. — Ты самый отвратительный брат, знаешь? Дин только вздыхает. Ну естественно, давненько мелкий не ныл на свою печальную судьбу. — Ага, еще знаю, что наш отец помешан на демонах, а мы вообще охотники, не встречаем Рождество, живем в мотелях и бываем на кладбищах чаще, чем другие здороваются. Ничего не забыл? — с сарказмом отвечает он. — Давай, Сэмми, иди понуди об этом кому-нибудь другому. Мне учиться надо. На лице Сэма такое бешенство, которое Дин уже давно не видел. — Ладно, — отрезает он, разворачивается и уходит, громко хлопая дверью. Старший Винчестер устало потирает глаза и идет за братом. Мало ли, что он найдет на пятую точку с таким-то настроем. Сэм далеко уйти не успевает. Стоит на перекрестке и яростно пыхтит, думая, куда направиться. Дин подходит сзади и кладет ему на плечо руку. Тот моментально ее сбрасывает и поворачивается к нему лицом. Смотрит снизу вверх и ждет. — Ладно, признаю, я козел, и хуже меня только песни Бритни Спирс, — он примирительно поднимает руки и ухмыляется. — Пошли домой, Сэмми. Сэм фыркает и не двигается с места. — Окей. Сам напросился, — Дин делает резкий рывок вниз, выбрасывает руки вперед и перекидывает брата через плечо. Тот отчаянно трепыхается, бьет его кулаками по спине, кричит, чтобы его немедленно отпустили, но каким-то шестым чувством Дин понимает, что мелкий оттаял. — Я те-ебя нена-авижу-у! — прерываясь от тряски, выкрикивает Сэм. — Я тоже тебя люблю, братишка, — весело смеется он в ответ, и брат вдруг затихает, а потом еле слышно выдыхает: — Ага.

***

Как ни странно — а странно дальше некуда — первым не выдерживает Сэм. Он внимательно смотрит на Дина весь вечер, еле заметно улыбается, отчего у старшего начинает дергаться левый глаз, и молчит. Дин привычно впадает в ярость от нестерпимого, прожигающего внутренности желания коснуться, сжимает кулаки, хлопает дверью в туалет и не находит себе места. Он почти наяву видит, как падает на колени перед креслом, в котором устроился его брат, как опускает голову ему на колени, почти чувствует запах Сэмовых джинс. Он провел бы руками по его бедрам, мучительно медленно для них обоих поднимаясь вверх… Дин рычит и снова вскакивает с кровати, быстро шагает к холодильнику. Все его состояние напоминает ломку заядлого героинового наркомана, если не учитывать того факта, что в действительности он никогда не прикасался к Сэму так. Это сводит с ума. Еще немного и согласие брата ему будет просто не нужно. У Дина ноют кости, выворачиваются суставы, ему нет покоя, но он его и не ищет. Ему хочется сделать хоть что-то, чтобы прекратить этот изматывающий подкожный зуд, вынуждающий его слоняться по мотельной комнате и ненавидеть до возбуждения эту тихую улыбку Сэма. Когда он снова устраивается на кровати с бутылкой пива в руке, его еще не трясет, но потряхивает. Ему душно, но по спине бегают противные холодные мурашки, в паху ноет, будто это не он дрочил себе пару часов назад, а Сэм не отводит от него спокойного взгляда. — Харе пялиться, — зло бросает Дин и примеривается кинуть в младшего бутылкой. Его снедает нежность, и он с минуту пытается понять, как в одном нем может умещаться столько гребаных эмоций. Его любовь — как отличный виски на голодный желудок. Она, выдержанная годами преступной невнимательности, бьет наповал, сметая все барьеры одной слитной волной. Заметь он ее у себя раньше, научился бы жить, если подавить в зародыше не получилось бы. Но сейчас давит его она. Бетонным прессом вжимает в яростное, животное желание, неистребимую потребность и жаркое, опаляющее ревностью собственническое чувство. Сэм встает с кресла, подходит к окну и облокачивается на подоконник, Дин провожает его циничным взглядом. Странно, что просто от того, что он видит брата, становится легче. Но еще более странными кажутся слова Сэма, когда тот поворачивается к нему и с каким-то необъяснимым облегчением говорит: — Я больше так не могу, Дин. Старший Винчестер хмурится, покачивая запотевшую бутылку между пальцами, и ждет объяснений. — Я тебя хочу, — Сэм кривится. — Знаю, я говорил, что все в прошлом, но правда в том, что нихрена это не в прошлом, это не проходит. И никогда не пройдет. Я больше так не могу, Дин, просто не могу. Бутылка замирает в его окаменевшей руке. Дина разом вдруг наполняет такая какофония противоречивых эмоций, что он даже не может различить хоть что-то одно. Мир перед глазами начинает плыть, поворачивается в его сознании куда-то вбок и остается под диковинным углом, голова кружится от хлынувших звуков, запахов, картинок. Похоже на то, что он только что заново родился и видит все это впервые. — Что? — хрипит, почти сипит он. Откашлявшись, он пробует еще раз: — Повтори, что ты сказал. — Я хочу уехать, я не могу... не намерен больше все это терпеть. Это слишком, ты просто не понимаешь, каково это… Дин преувеличенно спокойно ставит бутылку на пол, проверяет, чтобы она не качалась, и тяжело поднимается с кровати. — Не можешь, значит? — рычит он, все еще не понимая, что чувствует. Его накрывает столь сильным облегчением, что он готов разрыдаться, в жилах кипит ярость, и ему до зубовного скрежета хочется врезать Сэму, чтобы просто почувствовать его, и снова вперед вырывается облегчение — можно не бить, теперь можно по-другому, можно, можно… Дин пьяной походкой приближается к брату и с насмешливым злорадством хватает его за края рубашки и рывком притягивает к себе. Он смотрит в непонимающие ореховые глаза и неожиданно начинает гулко смеяться, наклоняясь вперед и упираясь лбом в твердое плечо. — Д-дин? Что... — Сэм почти заикается, ухо Дина опаляет его теплым дыханием, и на смену смеху приходит рык. — Ты не можешь, — повторяет он, вновь смотря брату в глаза. — Какого черта, Сэмми? Снова появляется желание врезать, но Дин отходит на пару шагов, расстегивает джинсы и спускает их вниз, открывая ошеломленному взгляду брата твердый стояк. — Это ты не можешь? — говорит он и почти физически ощущает удовольствие от голодного выражения глаз Сэма. Младший Винчестер явно не понимает, что происходит, но чувствует вызов и почти неосознанно повторяет его действия, и уже Дин вынужден облизывать сухим языком губы при виде обтянутого тонкой тканью налившегося кровью члена. Крылья его носа жадно трепещут, грудь сдавливает что-то, что явно больше его самого, и Дин с надрывным смешком делает крохотный шаг вперед, путаясь в сползающих джинсах, и падает на пол, больно ударяясь коленями. Его руки сами собой тянутся к бедрам брата, дрожащие пальцы подцепляют края трусов и спускают их вниз, над головой слышится громкий стон, от которого по телу разбегаются мириады мурашек, и странно, что он вообще сумел его услышать за грохотом пульсации в ушах, и — господи хреновый боже — рот наполняется слюной, его ведет от запаха, и он жадно зарывается носом в паховые волосы. Если бы он не был так парализован открывшимися перспективами, то определенно решил бы, что жалок. Он только что забронировал себе жаркое местечко в Аду, и будь он проклят, если об этом когда-нибудь пожалеет. Член Сэма соленый, и Дин не может понять почему от этого его так прет. Если раньше у него была ломка, то теперь самый настоящий приход. Наркотик — высший класс, удобно ложится в руку, приятно оттягивает ладонь своим весом, врезается в нос резким запахом возбуждения и заставляет пищать все вкусовые рецепторы. Для одного Дина это слишком, но делиться он точно ни с кем не собирается. Он жадно облизывает весь ствол, кончиком языка дразнит уздечку, накрывает головку ртом и направляет ее в нёбо, чувствуя, что обнаружил у себя новые нервные окончания, потому что его собственный член пульсирует с такой силой, будто отсасывают ему. Он готов кончить от мысли, что Сэм позволяет ему ползать перед собой на коленях и жадно ловить капельки смазки губами. И Дину плевать, его гордость не просто молчит, она молит о продолжении, так что выбора, действительно, нет, и он старательно ласкает ртом член и мнет руками упругий зад брата. Он чувствует бесконтрольную дрожь Сэма, длинные ноги мелкого подламываются, кажется, что скоро тот просто свалится на пол, но пока он удерживается в вертикальном положении, отчаянно хватаясь за голову Дина, и несдержанно стонет. И Дин позаботится о том, чтобы брат сорвал голос. Когда он вбирает в рот яичко, не переставая быстро дрочить, Сэм делает шаг назад и почти сразу же с силой толкается в его руку. — Черт, Дин, — сквозь зубы, выдавливает он, и старший Винчестер понимает, что раньше мелкий сдерживался, потому что сейчас он начинает тянуть голову брата на себя, тыкаться головкой члена ему в скулу, и почти всхлипывать от наслаждения. Дин фиксирует его бедра руками буквально на секунду, чтобы взять член в рот, и позволяет Сэму трахать себя так, как ему нравится. Тот сразу берет быстрый темп, царапает короткими ногтями голову, тянет на себя, бессловно умоляя взять глубже, убрать ладонь со ствола, не дающую засадить брату глубоко в горло. И Дин давится, чувствуя, как на глазах выступают слезы, а из уголков рта вытекает слюна, которую он просто физически не способен успеть проглотить. — Дин, Дин, Дин, — выкрикивает Сэм, не отпуская до самого конца. Старший Винчестер чудом улавливает тот момент, когда яички брата поджимаются, ствол начинает пульсировать, и у него остается всего секунда на подготовку к тому, что ему в горло выстреливает горячая, терпкая струя спермы. Он быстро глотает первые два раза, но ее слишком много, он давится, отфыркивается, но упрямо не выпускает головку изо рта, несмотря на то, что Сэм порывается отступить. Вместо этого Дин старается начать посасывать, и мелкий протяжно стонет из последних сил и обессиленно заваливается вперед. Винчестер ловит брата в последний момент, но тот слишком тяжелый, и они оба падают на пол. Дин судорожно хватается за спину Сэма одной рукой, неловко выпрямляет затекшие ноги и тянется другой к каменному члену, но мелкий вдруг начинает извиваться на нем, нечаянно заезжает ему локтем под дых, и Дин согнулся бы от боли, если б не тяжесть брата. — Нет, Дин, нет, дай мне, пожалуйста, дай, — жарко шепчет мелкий, елозя руками по груди, поднимая футболку, — я так хочу, умоляю, можно? Пожалуйста, Дин. — Да твою ж мать, я взорвусь сейчас, Сэмми, хватит нежничать. Сэм стонет, прикусывая кожу на шее и наконец оттягивая резинку трусов, так что старший Винчестер начинает задыхаться не от громадной туши, лежащей на нем, а от холодного воздуха, окутавшего член. Ему достаточно пары движений медвежьей лапы брата, чтобы изогнуться в крышесносном оргазме, выплескиваясь до последней капли, ловя приоткрытыми губами воздух. Его глаза закатываются, и он бы, наверное, встал бы на мостик, если б не пресловутая тяжесть брата на нем. Вместо этого он запрокидывает голову и ударяется макушкой об пол. — Охренеть можно, — наконец выдавливает он, когда перед глазами проясняется и он может разглядеть трещинки на потолке. — Дин, — Сэм и не думает слезать с него, обвивает ногами и руками, изо всех сил прижимаясь ближе, и старшему до чертиков не хочется выбираться из этого удушающего объятия. — Еще немного, и ночь ты проведешь за сжиганием трупа, — со смешком выдавливает он, и мелкий недовольно скатывается на пол, все еще отчаянно хватаясь за его изрядно задранную футболку и обвивая его бедра правой ногой. — Я люблю тебя, Дин, — шепчет Сэм, — зря ты все это, я бы все равно не ушел. Из груди старшего Винчестера вырывается нервный смех, и он накрывает руку Сэма у себя на груди своей и сильно сжимает. — А я бы все равно тебя вернул. На полу лежать холодно, он весь покрывается мурашками, но рядом пышит жаром брат, согревая бок, и Дину как-то все равно, что завтра будет ломить поясницу. Они молчат, пытаясь переварить случившееся, пока Сэм, кашлянув, не решается первым нарушить тишину. — И что теперь? — Будем трахаться, — слабо пожимает плечами Дин, заставляя брата весело фыркнуть. — Я серьезно. — Я тоже, — старший Винчестер скашивает на Сэма взгляд, и его сердце готово взорваться от переполняющих его чувств. Хочется вскочить, подбежать к окну, распахнуть его и крикнуть, что он любит, чертовски, невозможно сильно любит своего брата. Дин прикрывает глаза, стараясь навсегда запечатлеть в памяти этот момент абсолютного счастья. Он мог бы умереть, потому что вот оно — это даже больше, чем просто чувство, это осознание своего смысла жизни, все становится понятным, его существование, существование планеты, галактики, вселенной — может, не только ради этого момента, но ради всего этого, ради них. — Знаешь, если ты предложишь поцеловать себя в зад, я буду не против, — переводит он свои мысли на понятный язык и улыбается. Определенно, Сэму теперь стоит следить за своими словами.

***

— Дин, Дин, — Сэму четыре года, и старшему, сидящему подле него на кровати, больше всего на свете хочется заткнуть его исторгающий немыслимое множество вопросов рот какой-нибудь шоколадкой. — Чего тебе? — А ты меня не бросишь? — Если я отвечу, ты уснешь наконец? — Да, — искренне отвечает брат, но Дин сомневается, что тот вообще понял, что от него хотят. — Так ты меня не бросишь? — Да чтоб мне пусто было, — весомо отвечает восьмилетний пацан и расправляет плечи. И Сэм ему верит.