Западня

Юра вжимается в дверь спиной, судорожно пытаясь восстановить дыхание. Кислорода катастрофически не хватает, кажется, что воздух, щедро впитавший в себя чужой запах, загустел, утратив свою жизненно важную функцию. Невозможный, сладкий, умопомрачительный запах, от которого подкашиваются колени. От которого в штанах становится тесно за считанные мгновения, зрачки расширяются, а во рту скапливается вязкая слюна. Плисецкий вновь, не теряя надежды, несколько раз дёргает за ручку двери, внутренне обмирая. Заперто. Западня. Кацуки недвижно стоит у противоположной стены, будто бы и не дышит, напряжённый и мнительный, как загнанный зверь. Юра видит, как дрожат его колени, как нервно двигается кадык на светлой шее, ощущает его страх почти физически и слышит: слышит его невыносимый запах. Дурманящий, призывный. Запах, диктующий весьма чёткие правила. И Юре хочется, хочется до зубного скрежета. Хочется впервые в жизни подчинить и заставить кричать от жгучего наслаждения. И не кого-то, а именно Кацуки, испуганно льнущего к стене. Текущего сейчас в его присутствии так открыто и откровенно. — Я тебя не трону, — хрипло говорит Юра. — Нам нужно отсюда выйти. Юри кивает едва заметно, опускает глаза в пол, прикусывая губу. На его лице отображается мучение, на щеках блестят дорожки влаги. «Слёзы», — всем телом содрогается Плисецкий, чудовищным усилием воли удерживая себя на месте. Омега перед ним плачет, омеге больно. Омега испускает настолько зовущие феромоны, что разум сдаёт позиции, а в силу вступают самые грубые древние инстинкты. — Хватит, — почти взмаливается Юра и бессильно опускается на пол, утыкаясь лицом в колени. — Я не… — пытается внятно начать Кацуки, но с губ его неожиданно слетает высокий, измученный стон. — Заткнись! — вскидывает голову Плисецкий, почти рыча, и сам не узнает свой голос. — Заткни свой чёртов рот! Юри послушно замолкает, лишь беззвучно продолжая плакать, конвульсивно вздрагивая. Воздух становится плотнее, запах — насыщеннее. Юра знает точно: одно лишнее движение для них обоих сейчас может обернуться катастрофой. И не важно, чьё. Плисецкий мысленно воет. Он из последних сил сдерживается, чтобы не… Зажать Кацуки, навалившись на него всем телом. Сорвать с него одежду и лишить движения, остервенело тереться изнывающей плотью между ягодицами, хлюпая густой смазкой. Засунуть ему в рот язык, в истекающую дырку — член, так, чтобы резко, чтобы до самого основания, почти насилуя девственное, отзывчивое тело. «Давай, давай, давай», — отдаётся в голове гулким набатом, а неугомонное сердце бьётся в такт. Он ведь тоже хочет и нисколько не уступает в своём желании; он просит всем своим естеством, он безмолвно кричит: возьми меня. Покажи мне силу. — Нет, — почти в ужасе произносит Плисецкий, когда Юри делает робкий, маленький шаг в его сторону. — Стой. Но Юри не слушается, не медлит. Второй, третий и четвёртый шаги увереннее, шире, они приближают обоих к неотвратимому. — Стой, — повторяет Плисецкий громче и загнаннее, не в силах скрыть панику. Когда Юри, дрожащий и отчего-то улыбающийся искусанными губами, опускается на колени прямо аккурат напротив него, Плисецкому хочется кричать. Но совсем тихое, изнеможённое и до боли в груди ласковое: «Юра» мгновенно рушит все барьеры. Заглушает истошный крик, развевает страхи и сомнения. И тогда Юра поднимается с пола, тянет Кацуки за руку. Улыбается в ответ отчаянно, торжественно. Он наконец понимает — чтобы стать сильнее, нужно уметь проигрывать.