Black Snow

***

Огонь охватил помещение. Трещали старые доски на полу, шипели и вздувались от высокой температуры. Сквозь ядовитую дымку не было видно былых очертаний дома. Все вокруг утратило узнаваемость и перестало быть родным. Он никак не мог сделать шаг своей босой ножкой. Было очень горячо. И страшно. Огромная балка, которая много лет служила опорой для крыши, с грохотом рухнула на первый этаж. Прямо к его ногам. И просыпалась по частям сама крыша, угрожая похоронить его в горящих обломках. Он вскрикнул. Слезы с новой силой покатились по щекам, и тогда он услышал едва различимый голос в огненной черноте. — Уходи, — хрипела женщина за незримой блокадой пламени. — Уходи отсюда. Уходи… Страх напал на него, едва не свалив ног. Очередной кусок рухнул с треском на пол, и он кинулся вперед, проносясь по всплывшим вдруг в памяти тропинкам. Сработал инстинкт. Вспомнились очертания дома, но языки пламени, охватившие все вокруг, сбивали с толку. Казалось, он заперт в бесконечном лабиринте, где каждый поворот — новый тупик. И страх, и боль в босых пятках, и голос, женский печальный голос, прорывающийся сквозь редкие прорези пламени — все пугало его и сводило с ума. Крохотные бриллианты скатывались по красным, обгоревшим щекам. Разыгрался огонь, и по остаткам здания пронесся истошный тонкий крик. Бледная кожа на крохотной голени начала вздуваться. Он упал, выронив из рук любимого плюшевого слоника. Огонь мгновенно поглотил его. И слезы все катились и катились. От потери лучшего друга, от боли в ноге, от печального женского голоса, отголоски которого все звучали в голове. От одиночества и беспомощности перед жестокой стихией. От того, что привычное и правильное стиралось и исчезало, превращаясь в черную, бесформенную пустошь. И женский голос вдруг снова очнулся. Звал его по имени, и, казалось, приближался к самому его лицу. Мягкие теплые руки сжали предплечья до боли и потянули вверх, поднимая на ноги. Обожженную кожу саднило, но он почти не обращал на это внимания, ощущая только теплые знакомые объятия, укрывающие его от опасности. Что-то взорвалось позади. Затрясся весь каркас, и полетели щепки от обгоревших стен и потолка. Женщина, лицо которой было скрыто густой пеленой, пробиралась сквозь пламя, подставляя свои собственные руки и плечи. Никто ничего не говорил, но время было на исходе. Он ощущал это каждой клеточкой своего тела. Часы на стене, не тронутые еще пожаром, тикали. Словно отсчитывали оставшиеся секунды. Схватив обугленную ткань, она разбила стекло, не поддавшееся еще высокой температуре. Приступ кашля одолел, появилось затрудненное дыхание. Спрятав нос в той же ткани, женщина присела, посмотрев ему прямо в глаза. Но ее лицо было по-прежнему сокрыто дымкой. Только странное колкое ощущение давало знать, что она действительно смотрит ему именно в глаза. — Я люблю тебя, — ее голос дрогнул и обрушился. — Я очень сильно люблю тебя. Обещай мне, что ты выживешь и будешь сильным. Пожалуйста, беги отсюда. Беги так далеко, как сможешь. И забудь. Навсегда забудь все, что было. Забудь меня. Умоляю… Он почувствовал обжигающие слезы подушечками пальцев, когда прикоснулся к ее лицу. В последний раз… Очередной грохот раздался позади них, и женщина подняла его, выталкивая прочь. Осколки стекла полоснули по тому месту, что было обожжено, но она не успела обратить на это внимание. Когда он оказался за пределами этого огромного котла, ничего другое не имело значение. В разбитом окне, сквозь едкий дым и яркое пламя, ее лицо, окутанное тайной и неизвестностью, блеснуло перед ним в последний раз. Она улыбнулась — широко и умиротворенно. Тогда огонь поглотил все, что он знал. Он очнулся. Лунный свет, проникающий через небольшое окно простой необставленной комнаты, падал на обнаженную грудь. Та была покрыта испариной и тяжело вздымалась. «Что за черт? — подумал он обессиленно. — Опять тот же самый сон. Опять сегодня. Опять огонь. Опять женщина…» Поток мыслей захлестнул его с головой. Странные эпизоды всплывали в голове, один за другим. Появлялись и исчезали. Снова и снова. Половина из них была отдаленно знакомой, другие возникали как картинки неизвестного фильма. Циферблат часов — единственный предмет, венчающий голые стены маленькой квадратной комнаты — показывал полночь. «И даже время тоже самое…» Он поднялся с крохотного жестокого деревянного каркаса, служившего ему кроватью, и подошел ближе к окну. Теперь все лицо и грудь его оказались в лунном свете. Сон отступил прочь. Но это не было проблемой, ведь нужно было вставать уже через три часа. Дверь тихо скрипнула, и он подобрался всем телом, переместившись к ней. Кто-то стоял с другой стороны и очень медленно поворачивал металлическую ручку, чтобы та не издавала противных звуков. Кто-то пришел убить его? Он не знал. Но если это так, то сегодня этого точно уже не случится. Наконец, дверь стала медленно выезжать вперед, и парень постепенно скрывался за ней, оставаясь невидимым для незваного гостя. Он поджал губы, наблюдая, как появляется в темноте сначала мысок, затем колено, а затем и туловище целого человека. Многие желают его смерти в этом чертовом притоне, проще спросить себя, кто же его настоящий друг? Таких, возможно, просто не существует. — Ты подозрительный тип, — бросает вошедший, и он понимает, что его разоблачили. — Я не ожидал, что ты не спишь в такой час, когда я приказал сделать это. Напряжение отпустило, и он вышел из-за двери, столкнувшись взглядом с главарем. — Юнги, — только и сказал он. — Что ты тут делаешь? Они прошли вместе в центр комнаты, и он сел на край кровати. — Пришел убить тебя, — кратко ответил Юнги. — А ты, что подумал? — Я уж было решил, что ты хочешь подтянуть мне одеяло повыше, чтобы я не замерз. Юнги даже не улыбнулся. — Я знаю, что сегодня за ночь. Я пришел проверить, что все мои люди в хорошем состоянии перед сегодняшним делом. Он повторно застыл от напряжения, вперив ледяной взгляд в главаря. Конечно, Юнги знал. Но его недоверие было, как минимум оскорбительным, учитывая, через сколько уже они прошли, и он еще никогда не подводил его. Юнги видел этот огонь в его глазах, кричащий от жестокой несправедливости, и нахмурился, скрестив руки на груди. — Я просто хочу быть уверенным, что все пройдет гладко. Ты знаешь, я доверяю своим людям. Но если ты что-то чувствуешь… — Я все равно пойду. Ты не остановишь меня. — Если накроют тебя, то накроют всех. Он прыснул. — Ты вечно говоришь такие идиотские вещи, Юнги. Я лучший в своем деле. — Справедливо сказано. — Все будет в лучшем виде, как всегда. Если, конечно, я отправлюсь на это дело. Мужчина устало закатил глаза. — Ты настоящая заноза в моей заднице. Но без тебя я словно без рук. Стрелки на циферблате издавали тихий звук, который врывался в сознание двух людей, когда она вдруг замолкали, и тут же исчезал, когда начинали говорить вновь. — Впереди еще три часа. Найди себе дело, — и после этих слов Юнги покинул комнату. Пак СонМи стояла около большого черного мини вена и без эмоций наблюдала, как мужчины в рабочей форме загружают вещи в большую машину. Ее мама порхала вокруг нее, как беспокойная бабочка вокруг неподатливого цветка, и все время проверяла повязки и бинты, что крайне раздражало девушку. СонМи оглянулась на здание позади себя, и ее сердце болезненно защемило. Вероятно, это должно было произойти из-за того, что она покидает дом и уезжает в совершенно другую страну, но сердце СонМи отнюдь болело из-за другого. У пятнадцатилетней девушки не было никаких воспоминаний. Она не помнила ни этот дом, ни эту страну, ни жизнь, которую она уже успела прожить. И даже родная мать, которая кружилась вокруг нее, давя слабую и неправдоподобную улыбку, вызывала раздражение и страх. Ей было некомфортно обращаться к ней, как к маме, но в тоже время она не могла назвать ее иначе, понимая, что если она сама чувствует пустоту обреченность от потери стольких воспоминаний, то, что может чувствовать ее мать? И что она почувствует, когда ее родная дочь отступит от нее. — У тебя ничего не болит, дорогая? — спросила она, пристегивая ремень безопасности, когда они сели в машину. — Нет, ничего, мам, — быстро ответила СонМи. — Только голова немного кружится, но не сильно. — Доктор сказал, что это нормально. Пройдет через пару дней, так что потерпи. — А, что он сказал насчет моих воспоминаний? Женщина поджала губы, но тут же растянула их в ободряющей, но очень грустной улыбке. Ее рука коснулась русых длинных волос СонМи, и она нежно погладила их. — Мне жаль, но он не дает точных ответов на этот вопрос. СонМи обреченно выдохнула, хоть и не ожидала чего-то иного. Мать заметила ее настроение и сделала попытку поднять ей дух. — Он сказал, что состояние твоей памяти полностью зависит от тебя. Ты не утратила свои воспоминания, они все еще в твоей голове, и тебе просто нужно их найти. — В моей голове ничего нет. Там пустота. Полнейшая пустота. Женщина тихо всхлипнула, поджав губы. Она принимала это слишком эмоционально, но имела на то полное право. — Не говори так, милая. Все будет хорошо, вот увидишь. — Но если я все-таки не вспомню? — наконец, спросила СонМи. — Что будет тогда? — Ничего. Я расскажу тебе все, главное спрашивай меня. А если ты не вспомнишь, то… Она замолчала, бросив тревожный взгляд перед собой. — То, что, мама? — уточнила СонМи. — То мы создадим тебе новые воспоминания. Новое всегда лучше старого, верно? Легко говорить, когда в твоей голове все расставлено по полочкам, и каждая полочка полностью заполнена. Но когда в библиотеке твоей памяти нет ни единой книги, и все они лежат в резерве, от которого у тебя нет ключа, то все видится в ином свете. Но СонМи не могла сказать это. Она была напугана, растеряна и озлоблена, но не могла сказать. Не могла даже понять, что же так сильно злит ее. Пара швов, украшающих нестройную бровь, дали о себе знать, когда девушка задумчиво нахмурилась. Мать попросила ее пристегнуться, и они тронулись с места. Тогда СонМи в последний раз взглянула на светлое здание, которое прежде считала своим домом, в надежде, что это осознание даст ей хотя бы единственную возможность почувствовать тоску и грусть, но этого не случилось. И тогда девушка поняла, что ее прошлая жизнь больше ей не принадлежит.