Происхождение видов

— А меня твоя курица не вдохновляет. — А что тебя вдохновляет? — Люди меня вдохновляют! Человек! — И о людях ты знаешь столько же, сколько и о курице. Хороший советский фильм Инспектор Грегори Лестрейд торчал столбом в отделе бюджетного супермаркета «Теско», щурился на прилавки, обкусывал кожицу с губ и проявлял прочие признаки высшей нервной деятельности, решая сложнейшую задачу в уме. Он пытался понять, какие фрукты ест Майкрофт Холмс. Апельсины выглядели слишком оранжевыми, как спасательные жилеты. Киви — недостаточно круглыми. В бананах, с их порнографическим налетом на изгибах, ощущалось нечто вызывающее, в подростковой ершистости ананаса — придурковатое. Яблоки требовалось грызть, то есть прикладывать лишние физические усилия, что не стоит предлагать человеку в плохом самочувствии, кроме того, Лестрейд не мог себе представить, чтобы Майкрофт Холмс добровольно согласился бы что-нибудь грызть. Это так же не вязалось с его солидным обликом, как пьяное пение в караоке или ношение тренировочных штанов за пределами какого-нибудь супер-мега-архи закрытого элитного спортзала, охраняемого смурными пацанами с лазерными мечами на вертолетах. В поисках подходящего варианта Лестрейд обратил на мандарины свой лучший пронизывающий взгляд для допросов. Так-так, посмотрим, что скажете и поверим ли мы вам. Для начала: ваше имя? Имя мандаринам было — «Рождество». Майкрофт ассоциировался с Рождеством только как похитивший его Гринч. Не то чтобы он был зеленого цвета или стал бы хихикать над детскими слезинками, но белозубое веселье, лихие зимние забавы и распевание псалмов при возможности — Лестрейд в этом не сомневался — запретил бы законодательно. А за очаровательные, покусанные морозом щечки сажал бы в тюрьму. Мандарины отпадали. Лестрейд проинспектировал груши. У них были ладные крутобедрые фигурки бронзовых латиноамериканских богинь, требующих исполнения серенад на гитарах и стреляющих в неверных любовников из пистолетов, спрятанных за корсажем. День был трудный и долгий, и мысли постепенно сбивались на занимательный, но бесполезный бред. — Что же он, черт подери, ест? — простонал Лестрейд. Нужно было спросить у Шерлока, тогда бы не пришлось мучиться. Но отчего-то в голову не пришло, да и не до того было. Слишком уж необычные обстоятельства. Коллекция самых странных людей планеты пополнилась новым экземпляром, еще более чудным и еще менее понятным, чем другие представители вида: дьявольски опасным, непредсказуемым и, насколько Лестрейд успел разглядеть, самым несчастным из всего выводка. Одни понурые черные пряди чего стоили — кудряшки Шерлока всегда энергично топорщились (этот парень и его кудряшки заряжались через розетку от сети), шевелюра Майкрофта добропорядочно прилегала к черепу, внутри которого заседало Британское правительство, а девица… Лестрейд никогда не видел, чтобы у человека плакали волосы, как у того бледного призрака с очередным диковинным холмсовским именем, которым ни одни родители не стали бы называть свое чадо, разве что решили бы не оставить ребенку в жизни ни единого шанса. — Честное слово, — проговорил себе под нос Лестрейд, — если бы они назвали их Твидлдум, Твидлди и Тинтин, никакой разницы бы не было. Он посмотрел на гранаты, увенчанные изящными коронками рубиновые шары, под завязку набитые модными антиоксидантами. Вспомнил попавшуюся как-то на глаза журнальную статью, где расхваливали этот плод на все лады, что-то про образование эритроцитов и выработку гемоглобина… Королевский вид и польза для здоровья едва не решили дело, но тут Лестрейд сообразил, что счищать хрупкую кожуру, кропотливо выковыривать из «гнездышек» зерна, отделяя их от пленки, а потом раз за разом выплевывать мелкие косточки Майкрофт Холмс не станет, окажись он парализованным на необитаемом острове. На необитаемом острове Британское правительство продолжит заседать у него в мозгу, или он начнет мысленно колонизировать Плутон, так что свободного времени у него все равно не будет. Правда, Майкрофт располагает услугами множества подчиненных и доверенной помощницы, каждую неделю меняющей имена (на этой неделе она была Эрато); они, безусловно, проведут необходимую подготовку, но если возьмут на себя и само поедание граната, то какой будет в этом толк? Лучше сразу привезти пластиковые или восковые фрукты, и Лестрейд исполнит свой долг, и Майкрофту не придется возиться. Пластиковые фрукты… Инспектор не бывал у Майкрофта дома, но прекрасно представлял себе его кухню, наверняка похожую на дизайнерский бетонный подвал с дорогими обоями и гуляющим в пустоте унылым эхо. Пластиковые фрукты пришлись бы в самый раз. И портреты мертвецов на стенах. И чучело собаки, встречающей у дверей вернувшегося с работы хозяина стеклянным взглядом, беззвучным лаем и застывшим во времени вилянием хвоста. — «Позаботься о нем, Грег», — передразнил он Шерлока. — И как о нем прикажешь заботиться, когда он даже хуже тебя? Ваша с Джоном квартира хотя бы выглядит по-людски, барахло раскидано, стена изрешечена, газеты валяются, дырки, пятна, миссис Хадсон… Чай у нее хороший. Кофе ужасный. Вот сейчас как куплю ему арбуз или… Он прочитал название экзотического фрукта возмутительно желтого цвета, не вязавшегося с Майкрофтом почище караоке:  — «Хеномелес», ха! Пусть с ним мается… Этим самым «Грег» его здорово сбили с толку. Не меньше, чем сумасшедшей сестрицей, явление которой не слишком удивило Лестрейда. Потрясло, да. Но не удивило. Он давно чувствовал в глубине души, что одними Майкрофтом с Шерлоком дело не кончится. Это было бы слишком просто. Должно существовать что-то еще, с таким хитрым вывертом, что хоть стой, хоть падай. Оно просто пока притаилось где-нибудь и выжидает, как «спящий ген» в человеческом организме, который может однажды проснуться от радиации или других потрясений, и тогда никому мало не покажется. У Шерлока был такой вид, как будто его вывернули наизнанку, раскроили на сотни разных кусков, а потом сшили в произвольном порядке, и он пока не освоился. А может, никогда не освоится. Казалось, если бы спину ему не подпирал закутанный в противошоковое одеяло Джон Уотсон, то Шерлок бы упал навзничь. И глядел бы снизу вверх бледной инопланетной птицей, которой выпотрошили брюшко, и она выучила слово «боль». Но Джон был с ним рядом, поэтому Шерлок удержался на ногах, терпеливо разговаривал с людьми, отдавал какие-то распоряжения, задавал какие-то вопросы, заботился, как мог, о своей семье и впервые выглядел старше семи лет. Даже его кудряшки повзрослели, притихли и робко жались поближе к голове. Как у Майкрофта. За которым его, Лестрейда, попросили приглядеть, хотя они не были ни друзьями, ни коллегами, ни начальником с подчиненным, ни соседями, ни однокашниками, ни завсегдатаями общего клуба, который вместе учредили, чтобы цедить по капле виски пятидесятилетней выдержки, надменно шуршать газетами и презирать всех, кто у них не состоит. Никем они с Майкрофтом Холмсом друг другу не приходились. Просто Шерлок учитывал тот небольшой шанс, что по некой удивительной причине, инспектор Скотланд-Ярда — единственный человек в мире, способный всучить Майкрофту Холмсу настоящий, не пластиковый, фрукт и тот, может быть, возьмет и, если долго уговаривать, надкусит. Или зашвырнет ему в лоб, поскольку, как и Шерлок, тоже был немного новым, выпотрошенным, и таким напуганным разоблачением своей человеческой сущности, что со страху был способен на гнев и агрессию. Но с подобными вещами Лестрейд сталкивался каждый божий день по работе, ими его сложно было смутить. Он купил виноград, потому что так часто поступали герои в кинофильмах, а хеномелеса не заслуживал никто, сел в машину и поехал в больницу. Навещать. Присматривать. Заботиться. — Господи Иисусе, — сказал он и посмотрел на себя в узкое зеркало, чтобы увидеть вменяемого человека. — Готов поклясться, виноград он ненавидит. Жидкие сизые сумерки давно сгустились в электрическую лихорадку позднего лондонского вечера. В другой раз он подождал бы с визитом до утра или заскочил бы проведать болящего завтрашним днем во время ланча, лишив себя нормального обеда в любимом ресторанчике, а потом зажевал бы бензинный душок, стоящий в машине, сэндвичем или хот-догом, залил бы кофейной изжогой и вернулся бы в участок. Но к утру Майкрофт наверняка успеет выписаться и уедет править миром, или чем он там обычно занимается. Поэтому ехать нужно было прямо сейчас, отрапортовать о случившемся, вручить пакет с виноградом, сказать что-нибудь воодушевляющее (Лестрейд пока не придумал, что именно, надеялся на вдохновение) и поехать домой, чтобы успеть спокойно повозиться с делом Олдейкра, хлебнуть пива перед телеком, подремать на диване, перетащиться с него на кровать и отключиться до утра. — Надо бы Стейси позвонить, — напомнил себе Лестрейд. Он не станет этого делать ни сегодня, ни еще, как минимум, несколько недель. Телефонные разговоры с сестрой длились, по его ощущениям, месяца три, и после он всегда с удивлением обнаруживал, что прошло всего полчаса. Поразительно, как она ухитрялась за такое короткое время поведать ему обновленную историю своей жизни, нажаловаться на бывшего мужа, сына-оболтуса, начальника, ближайшее почтовое отделение, банк, химчистку и продавщицу в магазине хозяйственных товаров. — Стерва каждый раз смотрит на меня так, как будто я эти лампочки жру! Я что, виновата, если они постоянно перегорают? Тебе не кажется, что производители специально выпускают брак, чтобы мы чаще покупали? Заговор против потребителей. Кроме того, Китай. Сейчас все делают в Китае. Вопрос в том, что они там делают. Добавляют антисанитарные вещества? Недокручивают или недовставляют, я не знаю… Проклятые лампочки перегорают! Да, я вызывала электрика, он развел руками. И взял с меня, дрочила, оплату за приезд! Но факт в том, что он тоже не знает. Говорит, может быть, сырость в доме. Мэри-Лу говорит, что это моя аура. Она очень энергетически сильная и гасит лампочки. Ну, вся эта эзотерика, ты помнишь, она увлекается, ходила на курсы… Я все равно считаю, что они бракованные. Не курсы Мэри-Лу, а чертовы лампочки! Вот каким расследованием тебе бы следовало заняться, братишка. Конечно, это не по твоей части и не так интересно, как убийства, зато гораздо важнее для людей. Я вообще не понимаю, какой смысл узнавать, когда все уже случилось. Да, наверное, ты прав… Закон и все такое. Тебе с детства хотелось наказывать зло, ты всегда был такой смешной… Кстати, об убийствах. Когда тебя, наконец, повысят? Ты служишь в полиции добанную вечность и до сих пор не получил хотя бы капитана. Чем ты там занимаешься, Грег? Нет уж, сегодня, после появления сестрицы Холмсов, разговора со Стейси он уже не вынесет. Он опять подумал о бледном призраке и о том, почему она вызвала у него такую жалость, хотя была виновна в смертях многих людей и ради забавы или извращенных игр разума прогнала собственных братьев через ад. — Чокнутая стерва, — сказал он, но злости все равно не ощутил. С сумасшедшими вечный неразрешимый вопрос — действительно ли они виноваты в том, что делают? Психи тоже бывают разными, не стоит всех равнять под одну гребенку. Иные — сущие дети, не осознающие, насколько ужасны их поступки. А от других так и пышет ненавистью, сочащейся, точно гной, из каждой поры кожи; садисты наслаждаются чужими страданиями, коллекционируют газетные вырезки с фотографиями своих жертв, гордятся собою, даже оправданий не пытаются придумать. Когда Лестрейд только пошел служить в полицию, столкнулся с подобным. Тот урод лыбился во всю харю, когда его поймали; говорил, ничуть не скрываясь: — Убивать людей — это весело. Констебль Лестрейд тогда улизнул из допросной, добежал до туалета и выблевал свое отвращение. Тем, кто истязает детей или животных, и вовсе сочувствовать невозможно. Хотя всякое бывает, почти всем серийным убийцам женщины шлют письма с любовными признаниями, в Америке за одного замурованного на всю жизнь психопата дамочка вышла замуж. Черт его знает, что творится у людей в головах. А уж головы представителей славного семейства Холмсов он давно дал себе зарок даже не пытаться анализировать. Их головы — отдельный мир, и Лестрейд иногда думал, что лучше бы он этого мира никогда не открывал, а проплыл бы мимо в своей лодчонке, не стал бы слушать воплей буянившего на улице тощего молодого торчка, который разбил кирпичом витрину. Пока его волокли по участку, ухитрился дать наводку по горячему делу об убийстве: — Это не мог быть его сын! - вопил он, как одержимый. — Речь на слушаньях! Кто-нибудь помнит? А у кого-нибудь есть мозги? Зачем сочинять про крыс? Эй, вы, вот вы там! Вы кажетесь не таким тупым, как остальные, хотя я допускаю, что это лишь видимость. Крысы! Крысы! И исчезнувшая одежда! Допросите хозяина соседнего поместья. Да послушайте же меня, может, я и под кайфом, но не это не значит, что я неправ! Шерлок был под кайфом и Шерлок был прав. Это страшно раздражало, особенно, когда выяснилось, что это сопутствующие друг другу и редко меняющиеся обстоятельства. Лестрейд приютил его у себя из жалости, потому что помещение, в котором обитал тогда будущий консультирующий детектив, затопило после прорыва канализации. Лестрейд, привезший его домой, насладился ароматом в помещении, полюбовался плавающим в бурой жиже драным матрасом, несколькими тряпками, выброшенными кем-то за ненадобностью на помойку, упаковками шприцов, трупиками умиротворенно выглядевших крыс, разбившимся микроскопом и набором стеклянных колб, а также распечаткой «Акта об убийствах» 1957 года с расплывшимися буквами на бумаге. Вынес вердикт: — В принципе, хуже после потопа не стало. — Поскольку хуже-то некуда, — прибавил он. Почесав в затылке, посмотрел на человека, сплетенного из проволоки, медленно покачивающего у стены, как впавший в летаргию маятник. Оценил черноту под глазами, которые одни жили на лице без красок. Оценил пурпурные, желто-синие и зеленые пятна на руках, придавшие ему хоть какую-то расцветку. Прикинул, когда тот в последний раз ел и сколько ему оставалось жить. — У тебя семья есть? — спросил Лестрейд, заранее ругая себя за то, что собирается совершить глупый поступок. — Нет, — быстро и боязливо ответил тот и выдал без перехода фразу, очень разумную для человека без гроша в кармане, жилья, работы и таких друзей, которые способны для тебя сделать что-нибудь, кроме перетяжки вены жгутом: — Я тогда пошел. Неизвестно, как далеко бы он ушел, но Лестрейд, помня о толковой наводке в деле об убийстве старика Маккарти, его окликнул: — Эй, постой! Ладно, можешь остановиться у меня. Ненадолго, понял? Парень, успевший дернуться к лестнице, обернулся. Слишком резко для кого-то в его состоянии. Едва не упав, вжал лопатки прямо в надпись «Джефро Рукасл — членосос», размашисто выведенную ядовито-желтой краской на стене грязно-грязного цвета. Помотал волосами, похожими на ком сгнивших водорослей. — Почему? Его беспокойные светлые глаза немного расчистились, словно кто-то провел тряпкой по пыльному стеклу. — Потому что иначе ты через две недели сдохнешь, — ответил Лестрейд и достал ключи от машины. — Идешь? Он отправился вперед, не дожидаясь ответа и немного надеясь, что его щедрое предложение отвергнут. Но, как впоследствии обнаружил, Шерлок, если чего-то не понимает, будет выяснять, пока не поймет. До Страшного суда. Не жалея ни правых, ни виноватых, ни себя. Поэтому он все-таки увязался за ним следом. Не просто увязался. Он принялся трепаться. Изрыгать какую-то туфту. — Предложенное объяснение меня не удовлетворяет, — говорил он. — Ибо, по сути, не является ответом на заданный вопрос, лишь намечает курс развития событий. Весьма вероятный, но не единственно возможный. Также рациональная аргументация в данном случае не представляется истинной. Рассмотрим положение вещей. Мы не приходимся друг другу так называемыми «близкими людьми», обязанными проявлять заботу, исходя из чувства долга, обусловленного… Лестрейд вышел из засранного подъезда развалюхи с глухой окраины, где проживали щепки человеческого кораблекрушения, и с ненавистью посмотрел в безоблачное голубое небо, такое чистое, невинное и радостно светящееся, что в него хотелось плеваться. — Вот же знал, что не стоит, — пробормотал он. Рядом тек поток информации, от которого воняло давно не мытым телом. Успокаиваться он не собирался: — Ты — не социальный работник, который занимается бездомными, и не состоишь в волонтерской организации. Ты гетеросексуален, таким образом, я не могу привлекать тебя как возможный половой партнер, тем более, в настоящий момент, нельзя не признать, мой внешний вид далек от того, что принято считать привлекательным по стандартам современного социума. Лестрейд достал из кармана куртки солнечные очки, надел их и открыл дверцу машины:  — Садись и заглохни, ясно? Они двинулись вперед. Шерлок вибрировал от нервной энергии, пытаясь устроить в салоне свои длинные ноги, то вытягивая их, то подбирая назад, то пихаясь ботинком. И рассказывал Лестрейду то, чего Лестрейд слышать о себе не хотел. — Бисексуальность нельзя сбрасывать со счетов, но в силу двойственности ее природы она редко является определяющим фактором в принятии каких-либо решений. Что у нас в таком случае остается? Отбросьте все невозможное, и то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным... — Заглохни, — велел Лестейд. — То, что люди обычно называют чувствами, а я называю сентиментальностью, поскольку в конечном итоге эмоционально-ценностная ориентация сводится…  — Ты всегда такой или это героин? — прорычал Лестрейд. — Серьезно, замолчи уже. Тот или был не в состоянии замолчать или преследовал какую-то цель. Например, хотел, чтобы его выкинули из машины. И может быть, даже не притормозили при этом. Сложно было сразу определить, насколько парень суицидален. И странно, подумал Лестрейд, как его вообще еще не прихлопнули, когда он открывает рот. — Я сразу заметил, что ты немного отличаешься от своих коллег. Тебе хватило ума воспользоваться моей подсказкой. Возможно, тебе нравится чувствовать себя необычным. Вызов родителям? Они были против твоего карьерного выбора? Предпочли бы для тебя адвокатуру, да? Спокойно, безопасно, куча денег. Отец, наверное, юрист, более-менее преуспевший. А ты хотел… Чего ты хотел? Навести порядок в мире? Мир тебя в целом устраивает, но все-таки что-то не то. И ты хочешь изменить его, сделать лучше… Для тебя работа — немного романтика. Глупо, должен я заметить. Хотя это лучше тех нелепых причин, которыми руководствуется 99% населения планеты. Ты в юности стихов не писал? Я рисовал, немного супрематизма, немного фовизма, несколько экспериментов с кубизмом, это была настоящая катастрофа. Меня увлекала натура как совокупность простых форм, штрих артистичности проявлялся с бабкиной стороны, она была… Но довольно обо мне, это скучно. Не сомневаюсь, что твое стихосложение было хуже моих картинок. «Роза пахнет розой», да? Любовь — господствующая тема творчества, питательный бульончик для клишированного мышления. Но ты все же пытаешься проявлять оригинальность, совершать более смелые поступки. Тяготишься размеренностью существования. Однако грань обходишь. Чтобы стать «sui generis» [1], тебе не хватает… — Заткнись! — Лестрейд не выдержал в районе Кэмдена. — Отъебись от меня! Господи! Псих! Как тебя вообще кто-то терпит? Нельзя вот так это вываливать на людей. Ты что, не понимаешь? На сиденье смолкли, словно бы устыдились. — Прошу прощения. — Это прозвучало очень вежливо. — Боюсь, что мне сейчас станет дурно. После чего ему стало дурно. Вонь, рвота, словесный камнепад и холодная блистающая правда. Чаще всего — уродливая. Так Шерлок впервые оставил след в его жизни. Заметный, что и говорить. Потом его внезапно затрясло и выкручивало так сильно, что Лестрейд хотел отвезти его в больницу. Но тот вдруг начал умолять этого не делать. Он отбивал зубами чечетку, обильно потел и почти растворялся, исчезая в замкнутом пространстве. — Пожалуйста, — фигура на сиденье ужалась до горячечного лепета, — пожалуйста, не надо, не хочу, это слабость, организм — только транспортная система, он ничего не значит, ничего… Сейчас пройдет, я справлюсь, буду в порядке… Лестрейд остановил машину, оглядел сгорбленное несчастье, уткнувшееся липким мокрым лбом в боковое стекло. Потрогал ледяную руку, похожую на дохлую рыбину. Услышал пульс. Обеспокоенно нахмурился: — Тебе нужна помощь. — Ты. — Слово еле продралось наружу сквозь стиснутые побелевшие губы. — Ты и есть — помощь… И прекратил трястись так же неожиданно, как до этого начал. Как по команде. — Псих, — снова сказал Лестрейд, но уже беззлобно и завел мотор. — Если повторится, поедешь в «скорую», а потом сдам на реабилитацию, усек? Тот ничего не ответил, утоп в молчании и не разговаривал дней пять, отлеживаясь на диване у Лестрейда дома и отлучаясь с него только в ванную, роняя по дороге даже те предметы обстановки, которые невозможно было уронить. По ночам Лестрейд иногда слышал напевы. Музыку он смутно узнавал, догадываясь, что это классика. Слов в ней не было, а все «там-та-да-там-та» звучали торжественно, печально или грозно. Одна мелодия привязалась и наутро зудела в ухе. — Что за музыка? — поинтересовался Лестрейд. — Вроде что-то знакомое… Ответа он не ждал, скорее, разговаривал сам с собою вслух, как поступают люди, привыкшие жить в одиночку. Шерлок лежал в гостиной на диване в той же позе, что и накануне вечером. Окостеневшее лицо развернуто в пустоту. Заговор молчания в воспаленных глазах. Слова, если он их и услышал, прошли сквозь него, не расшевелив белесый налет на губах. Лестрейд уже натянул плащ в прихожей и взялся за дверную ручку, как из комнаты донеслось: — «Bangt euch noch nicht?» [2] Немецкого Лестрейд не знал. — Оно вспомнило, как разговаривать, — сказал он. — И что это значит? Дас ист фантастиш унд аппетитлих? Тут Шерлок вскочил и, уронив многострадальный журнальный столик в сотый раз, рванул в ванную. Квартиру заполонили характерные звуки желудка, пропускаемого через стиральную машинку. — Впечатляющий ответ, — хмыкнул Лестрейд и ушел на работу. Довольно долго Шерлок ел только воздух, воду и собственные приглушенные стоны. На другую пищу согласился, только когда опять пригрозили больницей. К еде он был равнодушен. Лестрейд однажды скормил ему ради опыта недоваренную пасту собственного приготовления, залитую дрянным томатным соусом, пересоленную, переперченную и в подгоревшей кастрюльке. Шерлок проглотил, не поморщившись и, как обычно, не сказав спасибо. Он не был намеренно грубым, просто не считал нужным это делать, отвергал как навязанную условность. Лестрейд не сомневался, что если бы ему потребовалось переливание крови, Шерлок позволил бы выкачать половину собственной из организма и тоже не ожидал бы никаких выражений признательности. Лестрейд подозревал, что бедняга страдает легкой формой аутизма. Взгляд у него иногда делался настолько отсутствующим, как будто его тут вообще не было, а вытянутая форма, очерченная свихнувшимся геометром и занимающая место в пространстве, никакого отношения к нему не имеет, так, валяется что-то, назойливо требуя подпитки и физиологических отправлений… Похоже, ему немного досаждала необходимость существовать. Он не был суицидален в общепринятом смысле нежелания жить. Скорее, просто предпочел бы, чтобы этого с ним не происходило. — Ты нигилист? — однажды спросил Лестрейд. Шерлок возмутился до слюны изо рта: — С какой стати мне ограничивать себя жалкими категориями, сформулированными покойниками? Вся философия большинства держится на возведенном другими фундаменте и подпорках книжной мудрости. Но я в этом не нуждаюсь! У меня своя голова на плечах, попробуй завести себе такую же. И я не отвергаю законов общества как таковых, лишь выдуманные абстракции! Поджал ноги и демонстративно отвернулся к спинке дивана. Лестрейд завел глаза к потолку: — Капризный ребенок. — Ну и что? — огрызнулся Шерлок. Постепенно ему становилось лучше. Розовым цветом он, конечно, не зацвел и пухлощекостью не обзавелся, так и остался черно-белым наброском с острыми углами скул и светлыми точками глаз, подмечавших любые мелочи, которых больше никто, кроме него, не видел. Отблагодарил он Лестрейда тем, что больше не пытался его препарировать, зато помог в расследовании дела со смертью пожилой леди, надумавшей с больным сердцем посетить турецкие бани, после чего пропал без объяснений и прощаний. О его временном присутствии в квартире не осталось никаких свидетельств, и Лестрейд даже подозревал, что не найдет отпечатков пальцев. Объявился он снова через полгода, преобразившись, как для фотосъемки «до и после» в модном журнале: вымытый до скрипа, уморительно аккуратный, внешне здоровый и собранно-деловитый. Казалось, он играет во что-то, притворяется кем-то. Примерил маску и решил, что она ему подходит. — Лестрейд, я хочу работать с тобой, — не здороваясь, заявил он с порога кабинета Лестрейда и жестом, наверняка слизанным у кинозвезды времен Золотой эры Голливуда, протянул визитку, отпечатанную на хорошей матовой бумаге. — Позвони мне, когда возникнут затруднения. Светлые глаза блестели двумя стальными крюками, ища, во что бы вцепиться. Зрачки были стандартного, общепринятого размера. И он, похоже, прибавил фунтов десять-двенадцать, то есть мог передвигаться по городу, не опасаясь, что его скомкает и унесет ветер. — Если, — сказал Лестрейд, оправившись от удивления. — Если будут затруднения. Шерлок Холмс поднял воротник пальто, обрамлявший испещренное косыми полосами теней лицо эффектной черной рамкой. Казалось, он ждет аплодисментов. Не хватало только пытливой юной помощницы, которая под фанфары выскочит из торта. — Когда, — усмехнулся он. — Любое самое сложное расследование, любое запутанное дело, любая опасность, и я к твоим услугам. Звони днем и ночью, не стесняйся. Буду рад помочь и приеду, куда скажешь. Никакой оплаты не нужно. — Как это щедро с вашей стороны, — съязвил Лестрейд, заглянув в визитку, — мистер Шерлок Холмс, консультирующий детектив. Ваше содействие будет просто неоценимо для полиции Скотланд-Ярда. Мы без вас пропадем. — Я знаю, — совершенно серьезно кивнул тот и исчез в вихре дорогой черной шерсти. Он явно рассчитывал, что оставит след мерцающей волшебной пыльцы или воздух после него прольется дождем из конфетти и алых лепестков роз. — Дрочила высокомерный, — фыркнул Лестрейд. — Кто? — поинтересовалась констебль Салли Донован, очень энергичная молодая особа, зашедшая в кабинет с кипой бумаг. Груды документов смотрелись в ее объятиях так же естественно, как лук с колчаном на древней амазонке. Салли была толковой, целеустремленной и совершенно бессердечной девушкой с толстым сводом жизненных правил. — Да так, — туманно ответил Лестрейд, — появился тут один. Начинающий криминалист с раздутым самомнением. Ты могла столкнуться с ним у входа. Такой длинный, бледный, в пальто. Странный такой, — прибавил он задумчиво. Ему пришло на ум, что Шерлок вырядился так, чтобы начать новую жизнь и показаться ему, Лестрейду, с другой стороны. С учетом матраса, плавающего в бурой жиже, ломки и прежних помоечных тряпок это имело смысл. — И чего он хотел? — спросила Салли. — Предлагал свои услуги. — Он что, с ума сошел? — она презрительно скривилась. — Мы не обращаемся за помощью к любителям. — Конечно, нет, — сказал Лестрейд. — Как-нибудь сами справимся. — Конечно, да. — Так что не выйдет у парня подзаработать, — заключила она с излишним злорадством. — Он не пытается заработать. — В каком смысле? — Предлагает все делать бесплатно. Констебль Донован выразительно покрутила пальцем у виска и удалилась в свою бумажную вотчину. Через пару дней Лестрейд прочитал сообщение, пришедшее по почте на его рабочий адрес, который Шерлок не мог знать, но знал. «Дело об исчезнувшем голубом камне. Проверь рождественского гуся. ШХ». Это было похоже на какой-то идиотский шифр в детской забаве. Лестрейд покрутил пальцем у виска. — Какого, к дьяволу, гуся? Звякнуло оповещение о новом сообщении. Предчувствуя продолжение, Лестрейд неохотно открыл почту. Следующее послание звучало еще загадочнее. «Праздничный ужин. ШХ». Лестрейд уж было собрался грязно выругаться, как сообразил, о чем шла речь. В доме, куда их вызывали, действительно подавали гуся: нетронутая гостями ужина птица возлежала на огромном серебряном блюде, красиво переливалась в свечных огнях каплями застывшего жира и укоризненно смотрела желейными глазами, зажав в клюве веточку остролиста. — И на что мне его проверять? На верность Короне? Он сердито вздохнул. Потом вспомнил крыс и турецкие бани и то, что Шерлок пока не ошибался. Лично проверил гуся, несмотря на насмешки коллег, и отыскал в птичьих потрохах карбункул баснословной цены, из-за пропажи которого уже несколько дней билась в истерике графиня со связями на уровне королевской семьи. Он отправил Шерлоку поздравление: «Счастливого Рождества! Откуда ты, черт подери, узнал?» Консультирующий детектив ответил: «Шляпа Генри Бейкера. Ш. Х.» Это имя даже не фигурировало в деле, и человек не упоминался в числе возможных подозреваемых. Лестрейд для профилактики еще раз покрутил пальцем у виска и начал работать с консультирующим детективом на постоянной основе. Шерлок творил свои волшебные фокусы и действительно ни разу не потребовал денег за услуги, хотя через какое-то время приобрел на это все права, и гипотетический социальный работник или ушлый журналюга уже мог бы состряпать скандальное дельце «Полиция Скотланд-Ярда без зазрения совести эксплуатирует людей с отклонениями». — Зачем вы к нему обращаетесь? — упрекала Салли. — Мы сами можем разобраться. — Он может больше, чем мы, — отвечал Лестрейд. Правда была его врожденной привычкой, и общение с Шерлоком заострило ее, как точильный камень: — Что для тебя важнее — собственное эго или раскрытие убийств? — Конечно, раскрытие убийств, — цедила она, и лишь ее глаза при этом не лгали. — Но вы никогда не думали, что он какой-то ненормальный? — Я постоянно об этом думаю. — Тогда почему? — Потому что — какая разница, нормальный он или нет, если мы избавляемся от «висняков»? Или вспомни мальчика, похищенного своим братом из частной школы. Ведь, если бы не Шерлок, паренька бы не спасли. А этот мерзавец Сент-Саймон, подделавший свидетельство о смерти жены? Только Шерлок смог ее отыскать. Вспомни, в каком она была состоянии. Она ему руки целовать была готова, когда он открыл клетку. Салли встопорщилась: — Надеюсь, вы не ждете, что я тоже ему буду руки целовать? — Вполне достаточно, если в следующий раз ты его не пристрелишь, — добродушно улыбался Лестрейд. — По-моему, у тебя на него зуб. — Когда-нибудь, — мрачно пророчила Салли, — он вам устроит неприятный сюрприз. — Например? — Например, сам кого-нибудь кокнет. — Чушь! — отмахивался Лестрейд. — Ему вполне достаточно существующих покойников. Вы просто ревнуете, леди. Леди протестовала. Как водится, слишком бурно. Вскоре он познакомился с Холмсом номер два, и в его лексиконе при общении с Шерлоком появилось словосочетание «это что-то семейное». Годы спустя, когда Лестрейд пил в спортивном баре с Джоном Уотсоном, и чувствовал, что ему тепло, будто он натянул сразу десять джемперов с оленями, они вместе постановили, что такова типичная манера Майкрофта Холмс знакомиться с друзьями своего младшего брата: он похищает этих людей, пытается запугать, подкупить, выяснить их интеллектуальный уровень и произвести неизгладимое впечатление. — Я думаю, это что-то вроде тестирования, — сказал Джон. — Я думаю, мы с вами — зрители, — сказал Лестрейд. — Сидим на почетных местах в партере и аплодируем неподражаемому дуэту братьев Холмс. — А что наблюдаем? — ухмыльнулся Джон. — Чертов цирк, разумеется. Им обоим самое место в дурдоме. Ой, бросьте, вы тоже так считаете. — Бывают дни, когда я бы лично Шерлока там запер, — не стал отпираться доктор Уотсон. — Но я с этим справляюсь. И сам никогда и никому, — в уютном голосе с оленями сверкнули острые стальные края, — не позволю упрятать его в дурдом. Он — мой лучший друг. — Да, повезло вам, — буркнул Лестрейд. — Какой там счет? Телевизор проорал о пропущенном голе. Джон сказал: — Шерлок сам поставил себе диагноз, как вам известно. Называет себя «высокоактивным социопатом». Я немного удивлен, что ему требуется ярлык. — Это не ярлык, — возразил Лестрейд, — а боксерские перчатки. Он ими отбивается, когда его называют «психопатом». — Мысль, — одобрил Джон и призадумался. — Это может быть и тем, и другим… — Считаете, его это расстраивает? — Если бы совсем не расстраивало, он бы не стал вписывать себя в какие-то категории. А вы как думаете? — А я никак не думаю. — Лестрейд посмаковал хмельную горчинку на языке и забросил в рот горсть соленого арахиса. Не торопясь, прожевал и нацелился на колечко жареного кальмара. Он ценил простые радости, только редко находил на них время: — С какой стати мне о нем думать? — Почему мы тогда о нем говорим? — Улыбка Джона замерла в ожидании подвоха. Он почти никогда не смеялся, да и улыбался-то нечасто. Жизнь рядом с Шерлоком была минным полем с осколочной бомбой в центре всех вещей. Не очень-то расслабишься, когда постоянно ждешь взрыва, и люди чаще дышат тебе в спину, а не в лицо. — Хотите, закажем коктейль «Космополитен» и поговорим о туфлях? — отшутился Лестрейд. — Не знаю, почему бы и не поболтать об общих знакомых? Джон недоверчиво на него покосился, потом внезапно спросил со своей солдатской прямотой: — А он вам симпатичен? Ответ у Лестрейда был давно готов. — Не-а, — словцо выскочило упругой горошиной, и он с удовольствием заел его кальмаром. — Но я в нем нуждаюсь, да и привык к нему, что ли. — Ответ все-таки оказался недопеченным, поэтому закончил он беспомощным обрубком мысли: — Ну, или типа того. Вы не в курсе, его когда-нибудь обследовали? — Что вы, Майкрофт бы не допустил. — Да, это правда. На этом месте, Лестрейд был готов поклясться, они оба попытались вообразить себе обследование Майкрофта, и что бы из этого вышло. «Чья-нибудь переворачивающая представления диссертация или выстрел в упор, одно из двух, — решил Лестрейд. — И кто-нибудь свихнулся бы. Вся комиссия». Еще в какой-то момент включилась бы заглавная мелодия из «Розовой пантеры». Он не знал, почему. — Что ж, — Джон пригубил свой лагер, его простоватое лицо окрасилось в философские тона: — Не каждое явление можно классифицировать. У эволюции нет потолка, и существует бесконечное количество вариаций. Согласитесь, Грег, разумная жизнь способна принимать самые причудливые формы. — А уж тем более, безумная жизнь, — сказал Лестрейд и они дружески соединили стеклянные бока стаканов. Джон ему нравился. Он относился к тем людям, которых ты как будто знал всегда, гонял с ними мяч во дворе, дрался из-за самой симпатичной девчонки в классе, разделил жестянку паршивого пива, стащенную из магазина, и второе слово, которым ты с ним обмениваешься при первой встрече, — это все слова, которые вы друг другу когда-либо скажете. Одновременно Джон служил проводником между Шерлоком и окружающим миром. Лестрейд, наверное, сам смог бы им стать, но не хотел. Он предпочитал иметь дело с головой Шерлока, а не с его сердцем или костями, которым нужен гипс и костыли, чтобы он мог ходить. Мелодичный стеклянный звон стаканов в спортивном баре не поставил точку, как Лестрейду тогда казалось. Лишь рассыпался на многоточия. И обозначил знак вопроса. Иногда он задумывался о случайностях или даже о теории вероятностей и математической статистике. Иногда — о генетических шарадах и той странной природной лотерее, изначально обрекающей человека на содержание и форму. Иногда вообще ни о чем не думал и просто просил Шерлока раскрыть преступление. Слава льстила. Когда Джон начал вести свой блог, где рассказывал о блестящем детективе, и вся слава вернулась по месту назначения, это было не так уж приятно, зато справедливо. Шерлок действительно был гением, предметы с ним разговаривали, выкладывая все до мельчайших подробностей, словно он пытал их, но нет, нет, это происходило добровольно. Шерлок ходил по чистейшей воде, пока Лейстрейд вместе с остальными увязали на подступах к мутному болоту. Осознавать это было печально, как получить отказ в свидании, но глупо прятаться от правды и ее подцепляющих крюков. Да и жаловаться было грешно, показатели полицейского отдела Лестрейда были самыми высокими по всему Лондону. Что же касается эго, то имей оно для Лестрейда серьезное значение, пошел бы выступать на сцене или в искусство. Со своим эго он худо-бедно ладил. Оскорбления Шерлока пропускал мимо ушей, они задевали не больше, чем реплики мультипликационных персонажей. Пожалуй, Шерлок и был таким персонажем: голова больше обычного, неестественная раскраска и собственные физические законы. И потом, в оскорблениях не было ничего личного: Шерлок орал на кусок яичницы, если та его чем-то огорчала. Мир возмущал его, и он не стеснялся ему об этом говорить, в Средневековье его сожгли бы на костре под счастливое улюлюканье толпы, так что да здравствует эпоха гуманизма. В общем-то, для Лестрейда все было довольно просто. Он понимал, что для Джона должно быть намного сложнее и, конечно, хуже. Если уж на то пошло, то Мэри не погибла бы, сделай Шерлок то, о чем Лестрейд просил его много лет назад, когда вез к себе домой отталкивающего человека, знакомясь с особенностями работы его мозга, который может однажды перегореть, но до последнего мига, до последнего функционирующего нейрона — не перестанет производить электричество. К Майкрофту в первый раз его доставила красивая молодая женщина, представившаяся как Даная. Лестрейд отметил, что у нее не двигаются волосы и глаза, только ноги, шея, пальцы и рот, как у степфордской жены из фильма ужасов. Они ехали в роскошном черном автомобиле в компании крупногабаритных мужчин в черных костюмах и черных очках. И с черными галстуками. Лестрейду казалось, что его насильно везут на маскарад в высшее общество, куда он не стремился. — Похоже на дурацкий розыгрыш, — заметил он. — За который кто-то не пожалел выложить кругленькую сумму. Она тонко улыбнулась, как будто отколола кусочек от веселья. — Чего от меня, собственно, хотят? — спросил он. Уютная тяжесть пистолета в кармане пиджака успокаивала. Еще больше успокаивало то, что оружие не отобрали. — Поговорить о Шерлоке Холмсе, — ответила она, не отрываясь от своего электронного устройства, давно пустившего в нее корни, как догадался Лестрейд. — А в моем офисе или по телефону это нельзя было сделать? Она сверкнула зубами экранной белизны и крошечными звездочками бриллиантовых серег: — Вам скоро все объяснят. — Жду не дождусь, — смертельно скучающим тоном проговорил он и откинулся на спинку сиденья. Сквозь тонированные окна невозможно было рассмотреть, куда они едут, поэтому Лестрейд решил вздремнуть, ночь выдалась беспокойная, и ему удалось поспать всего два часа на рассвете, в висках до сих надрывались сирены и плескалась Темза, а машина шла плавно, ни единого резкого рывка, за рулем человек, которому платят за то, чтобы он парил по облакам, плюс девица с глянцевой картинки, плюс со вкусом подобранные бриллианты, а не вульгарные булыжники в ушах, плюс воспитанные охранники, не заламывающие жертве рук и обходящиеся без ругани, это не старая-добрая мафия, разве что мафия высшего калибра, например, например… Его разбудили осторожным, почти ласковым прикосновением. — Прошу вас, — сказала она, — мы на месте. — Кофе не предложите? — зевнул Лестрейд. — И чего-нибудь пожевать? Я из-за ваших прекрасных глаз пропускаю обед. Ее идеально подкрашенные губы опять слегка раскололись: — Боюсь, что нет. — Очень жаль. — Лестрейд вылез из машины. — Могли бы покормить, раз уж вы меня похищаете. В пустом складском помещении, которое он постарался сразу же оглядеть и не обнаружил признаков притаившейся засады, его поджидал человек в костюме, обошедшемся, по примерным подсчетам, в полугодовую зарплату полицейского инспектора. Он стоял, небрежно опираясь на зонт с загнутой ручкой, который непременно сломался бы с учетом веса этого человека, будь это обычный зонт. Рядом примостился стул довольно неудобного вида, повернутый так, чтобы очутиться к человеку лицом, пока он будет над тобой нависать, давя высоким ростом. — Добрый день, инспектор, — сказал человек, выпрямился и стал еще выше. — Присаживайтесь. Голос у него был вкрадчивый и ленивый. Отличный голос для того, кто дергает за ниточки и потом наблюдает за процессом, забавляясь чужими прыжками. На лацкан сшитого на заказ пиджака просился значок с надписью: «Таинственный незнакомец». Лестрейд раздвинул ноги и скрестил руки на груди, чтобы при необходимости ударить или выхватить пистолет как можно быстрее. — Спасибо, я постою, — произнес он светским тоном и плотно замолчал. Эхо в огромном, заставленном ящиками помещении, прокатилось мелкой рябью по стоячей воде. Человек немного подождал, но быстро оценил воздвигнутую стенку молчания и улыбнулся — широко и фальшиво, будто растянулась резина. У него были умеренно темные, аккуратно подстриженные волосы и светлые глаза, которые он хранил в морозилке и доставал по утрам, выходя на публику. Чуть желтоватые ногти курильщика на правой руке, простое кольцо белого золота на безымянном пальце. Часы на цепочке, словно у викторианского джентльмена. Осторожные движения человека, не совсем уверенного в собственном теле, осознающего свою физическую форму и не привыкшего на нее полагаться. Полагается на мозг. — Вы выбираете позицию допрашивающего, а не отвечающего, — кивнул человек, демонстрируя насмешливое понимание. — Поскольку я не просил меня сюда привозить, — сказал Лестрейд. — Чего вы от меня хотите? — Поговорить о Шерлоке Холмсе. — Вы прямо британский парламент, — хмыкнул инспектор. Незнакомец приподнял одну бровь, проделав это почти артистично. Он казался позабавленным: — То есть груб, отвечаю не по существу и не говорю вам ничего из того, чего бы вы уже не знали. Но в чем выражается моя грубость? Лестрейд оценил знакомство с историческим анекдотом и степень образованности. — Мне даже не предложили кофе, — проворчал он. — Прошу прощения, — человек заметно огорчился. — Досадное упущение. Предпочитаете индонезийский «Ява Джампит», если не ошибаюсь? На секунду Лестрейд остолбенел. Затем отмер: — Меня должно впечатлить ваше близкое знакомство с моими вкусами? Человек снова улыбнулся: — В храбрости вам не откажешь. — Я сотрудник полиции, — напомнил инспектор. — И расследуете преступления вместе с Шерлоком Холмсом. Какой невероятный… — Он сделал вид, что подбирает подходящее слово: — Героизм. Лестрейд невозмутимо пожал плечами: — Просто работа. — Для вас. И героизм — это сотрудничать с Шерлоком Холмсом. Но что означает подобная деятельность для него? «Хороший вопрос», подумал Лестрейд. В самом деле, что это означает для Шерлока? Возможность развеяться, изучая резюме трупов? Поупражнять умственные способности? Заработать на наркоту? Не спятить со скуки в этом слишком прозрачном для него мире? Все сразу? — Думаю, ему это просто нравится, — сказал Лестрейд. Его собеседник заискрился наигранным лукавством и погрозил пальцем: — И кто из нас сейчас британский парламент? — Вас не устраивает «просто нравится»? — Нет, — отрезал человек. — Всегда есть мотивация. — А почему вас интересует мотивация Шерлока Холмса? — Потому что я — заинтересованная сторона. Инспектор начал закипать: — Слушайте, далеко мы с вами на этом британском парламенте не уедем, а у меня сегодня куча дел. — Как и обычно, — вставил человек. — Как и обычно, — подтвердил инспектор. — Что именно вы хотите узнать? Регулярно ли он питается и ест ли свои овощи? Скорее всего, нет. Продолжает ли принимать наркотики? Скорее всего, да. Но уже значительно реже и в меньших дозах, я наблюдал симптомы всего дважды за последние полгода. Думаю, теперь это кокаин, как будто долбанные восьмидесятые никак не кончатся, все еще идет снег. Танцует ли он под кайфом в ночных клубах, щеголяя блестящим пиджаком? Крайне сомнительно. Чем занят в настоящий момент? Точно не знаю. Может, пишет статью о сортах табака и разновидностях пепла, которой давно всех запугивал. — В настоящий момент это монография «Полифонические мотеты Лассуса». [3] — Человек взглянул на Лейстреда с веселым любопытством. — Работу о сортах табака он уже опубликовал на прошлой неделе. И прискорбно проигнорировал сигары «Cohiba Behike» самой известной кубинской марки. Впрочем, они были выпущены лишь несколько месяцев назад ограниченным тиражом, так что вполне понятно, почему ускользнули от его внимания. — Господи Иисусе, — Лестрейд покачал головой. — Неужели кто-то станет такое публиковать? — Его работу напечатали в узкоспециализированном журнале. — Под названием «Психи всех стран, объединяйтесь»? — инспектор опустил руки и засунул их в карманы плаща в надежде, что пистолет ему не потребуется. — Вот видите, о многом вы знаете больше, чем я. И узнали бы еще больше, если бы позвонили и напрямую задали своему родственнику волнующие вас вопросы. Светлые глаза заморгали. Очень часто и очень быстро. Обескураженные сложностью бытия младенческие ресницы. У Лестрейда отпали последние сомнения. Шерлок делал точно так же, когда по-настоящему терялся. Это случалось редко, но все-таки случалось, когда он сталкивался с необъяснимыми, парадоксальными и озадачивающими явлениями. Вроде людей. — Я вовсе не… — заикнулся, было, человек, но закашлялся и одернул галстук. Собственная нервозность его разозлила. Еще бы, такая брешь в фасаде. Поэтому он принял необычайно надменный портретный вид, напомнив Лестрейду животных, которые прикидываются мертвыми, чтобы их не тронули хищники. Если вдуматься, чудная ассоциация. — Вы — его брат, — понял инспектор. Ему захотелось расчленить свою интуицию по дедуктивному методу Шерлока: — Посторонний человек не интересовался бы его эмоциональным состоянием, а вас интересует именно это, иначе вы не спрашивали бы, почему его увлекают расследования. И посторонний не стал бы следить за его научными изысканиями в области окурков. Да и никто в своем здравом уме не стал бы. Для его отца вы определенно слишком молоды. Двоюродный брат? — Лестрейд прищурился, не смущаясь ледяной голубизны, которой его пытались заморозить. — Внешне вы не похожи, но если бы у Шерлока были кузены или кузины, они бы постарались забыть о том, что он существует на свете, и кто бы их упрекнул? Парень — гений, но выносить его дольше пяти минут — это действительно подвиг, и мне полагается чертова медаль. Очень прошу, не говорите ему, что я назвал его гением. У него эго лопнет. Тишина в огромном помещении неуютно поежилась. Лестрейд достал из кармана свои темные очки, не будучи до конца уверенным, что увидит солнце. Он не совсем понимал, с чем столкнулся. Группа подтанцовки в черных костюмах по-прежнему угрожающе теснилась у кулис на заднем плане, удачно прикидываясь декорацией. Возможно, брат Шерлока — глава преступного синдиката или строит у себя в подвале Звезду Смерти. Это могло бы как-то уравновесить баланс сил во вселенной. Возможно, Шерлок тоже строит Звезду Смерти. Разница в том, что он конструирует ее для развлечения, а старший братец способен и применить. — Вы чему-то у него научились, — наконец, негромко сказал разоблаченный «таинственный незнакомец». Его любопытство перестало быть веселым, но сделалось еще настороженнее и тяжелее, чем в начале. Вряд ли он доверял хоть кому-то на свете: — Похвально. Чтобы не только его использовать, но и пытаться ему подражать, требуются умственные способности выше среднего. И почти полное отсутствие самолюбия. Но вы ведь все равно завидуете и жалеете, что его встретили? Это прозвучало неожиданно, но Лестрейд решил сделать из вопроса полезный вывод, он был человеком практичным, скроенным не из высоких материй, а слепленным из земли, из самой простой глины. Иначе не смог бы работать в полиции или с Шерлоком, который делал надрезы на людях, подчиняясь невинному и безжалостному детскому азарту. Его брат любил находить уязвимые места и делал это совершенно осознанно. — Иногда, — признался Лестрейд. Брат Шерлока усмехнулся. Усмешка у него была нехорошая, выкромсанная ножом с неровными краями. — Честность, — протянул он и поковырял пол кончиком зонта. — Лучшая политика. Обезоруживает противника, не так ли? — Разве нет? — Иногда. — Я знаю, что с вами это не сработает. — Неплохо, инспектор. «Дьявольская усмешка, — подумал Лестрейд. — Наверняка сам изобрел, не срисовывал с кинозвезд». — Откровенность хороша для создания образа честного служаки, — многозначительно прибавил брат Шерлока. — Которому даже не стоит предлагать прибавку к его скромному жалованию, чтобы он периодически рассказывал о занимательных приключениях в компании своего приятеля-детектива. Я правильно понял? — Совершенно правильно, — кивнул Лестрейд. — Шпионаж — не моя стихия. Не говоря уж о том, что это можно рассмотреть как подкуп должностного лица. У вас не будет неприятностей по работе? — Ах, инспектор, — вздох прозвучал совершенно искренне, — имей я неприятности такого рода, моя жизнь обернулась бы превеселой ситуационной комедией вместо сурового бытового реализма. И если уж упомянуты жанры, — резиновая улыбка налилась медом, — любые попытки устроить неприятности мне окончатся трагедией. Но люди никогда не причиняют вреда мне лично. Это технически невозможно, да и моя персона давно является частью монолита, увы-увы, я — всего лишь один камень в основании могучего здания… А иногда, право, жаль. Было бы увлекательно… В светлых глазах отразилось что-то мечтательное, как бывало у Шерлока, когда тот грезил о неразгаданных убийствах прошлого, которые уж он бы точно сумел раскрыть, если бы только ему попалось в руки письмо «дровосека из Нового Орлеана», если бы он лично взглянул на кроватку похищенного ребенка Чарльза Линдберга, если бы сам допросил Джин Патток-МакЛахан, которая единственная могла опознать подозреваемого в смертях и изнасиловании семи девушек «библейского Иоанна»… Но его старший брат не расследует убийств, а работает на правительство, как только что весьма тонко намекнул. Его место преступления — весь мир. — Как вас зовут, мистер Холмс? — спросил Лестрейд. — Мистер Холмс, — холодно отчеканил тот, отшлифовав каждую букву, и брюзгливо поджал узкие губы. — Знакомство можно считать состоявшимся, инспектор. Если вас это не слишком затруднит, проследите, чтобы моего брата не убили, похороны — это всегда ужасная суматоха, на которую у меня совершенно нет времени. И не давайте ему играть со спичками. Сейчас вас вернут на прежнее место. Всего наилучшего. Останемся британским парламентом до победного конца. — Слушайте, просто позвоните ему, ладно? И сходите вместе, — инспектор растерянно развел руками, — ну, я не знаю, на футбол? Это спортивная игра, если вы не в курсе. Люди бегают и гоняют мяч. Пиво, хот-доги… Хот-доги — это такая еда, Шерлок вам потом объяснит. Или посетите какой-нибудь музей табака, раз уж вы оба в нем разбираетесь. А то он однажды был готов умереть под забором, но не признать, что у него есть родня. По-моему, ему одиноко, но он из гордости притворяется, что сам это выбрал. И еще потому, что он — идиот, — заключил Лестрейд. — Вероятно, это что-то семейное. Светлые глаза метнули кинжалы, всколыхнулись и застыли. Лед затрещал под обвалом восклицательных знаков и лавиной вопросов. Но если бы Майкрофт был способен их задать, если бы они просто не ржавели в его горле, то он был бы кем-то другим. И не Лестрейд сейчас ехал бы к нему в больницу, а сам Шерлок. Или супруга с благовоспитанными ребятишками, которые будут вежливо плакать у папиной постели. Подружка. Бой-френд. Эта, как там ее, Доротея, государственная степфордская жена, но не для того, чтобы получить руководящие распоряжения от босса, а чтобы накормить с ложечки, отсосать ему под одеялом для сладких снов и чмокнуть на прощание в лобик. Кто-нибудь. Кто-то. Живые и теплые существа, не боящиеся быть живыми и теплыми. Не прикидывающиеся мертвыми, стоит ненароком задеть сердечную мышцу. Но тогда в мире было бы скучнее, Лестрейд осмеливался признавать эту правду. Холмсы завораживали его, но он смотрел на них со стороны, наблюдал за стеклом, с безопасного расстояния, стараясь не приближаться. Джон подошел слишком близко и потерял Мэри. Молли Хупер похоронила себя в безнадежной любви к Шерлоку, истрепала себя в ней до лохмотьев и ничего не может с этим поделать, хотя пыталась. Теперь только слабо трепыхается на крючке, и каждая ее улыбка — как проталина на снегу, проложенная чужими шагами. — Какого черта я к нему еду? — спросил себя инспектор и слишком резко затормозил на повороте. Он знал, что ответ существует, но не был пока к нему готов. Вечерние больничные коридоры щурились тусклыми взглядами приглушенных ламп и молчали на все голоса. Кто-то уже спал, набираясь сил. Кто-то читал, развлекаясь небогатым выбором коечного досуга. Кто-то выплывал из темных омутов наркоза, еще не очнувшись после операции. Кто-то не очнется уже никогда, коматозники, эта людская бутафория в отделениях интенсивной терапии, и трупы в морге, куда однажды доставят любого из живущих. Патологоанатомы не уставали поражать Лестрейда даже после стольких лет работы в полиции. Обычно это были самые жизнерадостные люди в мире, которых любо-дорого было послушать. — Какая красота! — восклицали они, демонстрируя на вскрытии колото-резаную рану, из которой пытливо выглядывали наружу кишки. — Одно удовольствие работать! Нет, вы только поглядите, как хорошо в стенках раны просматриваются подкожно-жировая клетчатка и — это вообще прелесть! — мягкие ткани с очаровательными кровоизлияниями тёмно-красного цвета. Вы записываете? Я повторю, если нужно. При надавливании из раны сочится жидкая кровь все того же благородного темно-красного цвета, напоминающего мне одно чудесное французское винцо, которое отлично идет с козьим сыром. Вы любите козий сыр, юноша? Некоторые его не выносят, поскольку он отвратительно пахнет. Не то что наша с вами рана. Она совершенно не гноится! Это потому, что она свежая. Свежайшая! Давайте-ка надавим еще раз. Видите? Сочится кровь. Не просто сочится, а прямо фонтаном бьет! Где вы такое еще увидите? Я уверен, теперь вы особенно рады, что пошли служить в полицию. Итак, как мы все понимаем, рана проникает… Куда? Правильно, в плевральную полость. После чего кто-нибудь из молоденьких полицейских сгибался пополам, не успев добежать до туалета. «Все мы через это проходили», — ностальгически улыбнулся инспектор. Черный юмор патологоанатомов, скабрезные шуточки висельников, разухабистые анекдоты смертников… Человеческий мозг удивителен. Он создает себе защиты, заворачиваясь в них слой за слоем, бежит от самого себя, виток за витком, городит обман на обмане. Можно ли выжить в абсолютной честности? Можно ли не сойти с ума среди голых равнин чистой правды? Можно ли остаться с собой наедине? Шерлок Холмс сочинил себе сказку. Подтер ластиком свою память, поменял цифры и прожил жизнь так, будто от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Лестрейд начинал догадываться, что делал вместо этого Майкрофт Холмс. Приближаясь к его палате, инспектор предусмотрительно отправил сообщение: «Велите, чтобы меня пропустили». Ему не ответили. Майкрофт либо спал, во что не очень верилось, либо отказывался контактировать с окружающей средой, как Шерлок в периоды самой жестокой подавленности и афазии, когда даже Джон не мог от него ничего добиться, бессильно умывал руки и уходил, оставляя в квартире на Бейкер-стрит свернувшийся на диване мятый халат, который целыми днями пялился в потолок, иногда поднимаясь, чтобы потерзать скрипку, творя мелодию зубной боли, побиться головой о стену и сделать укол, после каждого из которых забрасывал Лестрейда отчаянными сообщениями: «Есть что-нибудь? Есть что-нибудь? Есть что-нибудь? Есть что-нибудь?..» Вторая причина отсутствия ответа от Майкрофта означала, что дела плохи, потому что если Майкрофт превратится в Шерлока, то мир рухнет, Англия падет, а на землю свалится метеорит, как в фильме «Столкновение с бездной». И Джим Мориарти пожалеет, что не дожил до счастливых времен. Перед дверями палаты стояли двое в черных костюмах. Это могли быть те же самые бравые ребята, которые сопровождали инспектора на первую встречу с братом Шерлока. У охранников всегда одинаково сглаженные лица и взгляды двух сортов: вакуум и строительная гиря. — Он меня ждет, — сказал Лестрейд, не зная, действительно ли это так. Его пропустили. Он постучал и вошел, не дожидаясь приглашения. Майкрофт полусидел в кровати, неудобно согнувшись. На нем была блеклая больничная рубашка, с которой он слился, и Лестрейд испытал едва ли не сильнейший в своей жизни шок, заставивший его замереть на пороге в немом ужасе. Это было все равно, что увидеть его голым. «Нет, — пробилась первая осознанная мысль. — Хуже. Голым он был бы… голым. А так… Шерлок, иди к черту. Я не готов к таким потрясениям». — Не могу же я лежать в постели одетым, — раздраженно сказал Майкрофт, не отрываясь от планшета, который держал на коленях, вмерзнув взглядом в экран. — Добрый вечер, инспектор. Лестрейд на пробу пошевелился. Тело ему еще подчинялось, не все связи в организме разорвались. Хорошо. — Вы опять читаете мысли, — сказал он. — Их несложно было прочитать, — фыркнул Майкрофт, по-прежнему не поднимая головы. Его бледные пальцы быстро скользили по экрану, строительство Звезды Смерти было в самом разгаре: — Передайте моему брату, что я в полном порядке, нянька мне не нужна, и я очень занят, поэтому буду крайне вам признателен, если вы прямо сейчас удалитесь, большое спасибо, что проведали. Пробелов между словами он не поставил. В точности, как Шерлок. «Да, плохо дело», — затосковал Лестрейд. Никуда удаляться он, тем не менее, не собирался, что и дал понять, сделав несколько шагов по палате. Она была размером с его квартиру и выглядела намного лучше, чем обычный подавляющий волю к жизни кусок пространства в городской лечебнице: стены приятной карамельной расцветки, теплый золотистый свет ламп, элегантные шторы, собранные ровными складками, выставочная мебель футуристического вида и немного абстрактной мазни в стильных металлических рамах, какие-то истерично набросанные крупные мазки яркой краски, концептуальные полосы и глубокомысленные закорючки. Приглядевшись, Лестрейд увидел, что это не репродукции, а настоящие картины. И все-таки это была палата, а не гостиничный номер с видом на пляж. В карамельные стены впиталась болезнь. Идеально чистый пол отмывали дезинфектором. Кондиционированный воздух прогоняли, избавляясь от запахов разложения, гниения и химических составов, призванных замещать жизнь. И на постели, где устроился Майкрофт Холмс, до него лежали множество других людей, и кто-то из них умирал, и кто-то из них умер, и постель каждого из них помнит и не даст забыть никому из тех, кто на ней окажется. На ней никогда не будет уютно спать и не приснится приятных снов. Лестрейд подошел к нему ближе. — Я принес вам виноград, — сказал он и положил пакет на прикроватный столик. — И не врите, что вы в полном порядке. Я разговаривал с вашим лечащим врачом. Он поведал, что давление у вас зашкаливает и сердечко барахлит. Так мы все и узнали о его существовании. О, дивный день. Майкрофт, наконец, соблаговолил поднять голову. — Вы еще здесь, — сказал он удивленно. — Потрясающий пример дедукции, — ухмыльнулся Лестрейд, придвинул к кровати пластиковое кресло, похожее на яйцо с концептуальной дыркой в спинке и единственной горделивой ножкой, и демонстративно на него уселся с самым вызывающим и нахальным видом. — Я рад, что ни зрение, ни ваши мыслительные способности не пострадали. Чем еще поразите? Он немного надеялся на быстрое и частое моргание. И немного разочаровался, что его не последовало. Майкрофт откинулся на подушку в изголовье, прикрыл глаза и обреченно вздохнул. Мученик, приколоченный к кресту своей человечности. «Господь, ноша моя тяжела», проступило в его заострившихся чертах. — Инспектор, чего вы от меня хотите? — Я принес вам виноград. — Я услышал вас в первый раз и заметил пакет, которым вы громко и красноречиво шуршали, когда вошли. Сейчас он лежит там. — Майкрофт указал на стол, как будто проводил экскурсию и представлял жемчужину коллекции. — Это прекрасный щедрый жест, мне очень приятен ваш поступок. Он заслуживает золотой звезды. Шерлок наверняка вам ее выдаст. — Вы ненавидите виноград? — Я ненавижу виноград, — согласился Майкрофт. — Надо было остановиться на хеномелесе, — расстроился Лестрейд. — Я просто точно не знал, что это такое. — Это род цветковых растений из семейства «Розовые», — подсказал Майкрофт и размеренным тоном прочел лекцию. — Обычно его называют японской айвой. В диком виде произрастает в Японии и Китае. На вид похож на небольшие листопадные кустарники. Побеги могут встречаться, как с колючками, так и без них. Листья пильчатые или городчато-зубчатые. Плоды хеномелеса крупные, яблокообразной или грушевидной формы, ярко-желтой окраски. Я могу вам еще чем-то помочь? Помолчали. Потом Лестрейд решился: — Знаете, что? Я думаю, хеномелес вы тоже ненавидите. А заодно все фрукты, ягоды, овощи, травы и остальную еду на земле от ирисок до кровяной колбасы. Вы возненавидите все, что бы я вам ни принес. Потому что изо всех сил пытаетесь сделать так, чтобы я отвалил. Майкрофт одобрительно покивал: — Очень тонкое и верное наблюдение. И прошу вас именно об этом. Я действительно очень занят. — Вам нельзя сейчас работать. Врач запрещает, вы должны отдохнуть. — Это уже мое дело, — Майкрофт нахмурился. — Послушайте, не вынуждайте меня звать охрану. Не хотелось бы такого исхода событий. — Зовите, если хотите, — небрежно сказал Лестрейд. — Напоминаю, что я сотрудник полиции. Вы думаете, я с двумя не справлюсь? — Я начинаю думать, что у вас временное помешательство. — Неужели? — Лестрейд вскинул подбородок. — Потому что в вашем состоянии надо добавить себе нагрузки? Хотите давление еще выше, двести сорок на сто восемьдесят для вас маловато? А я настолько спятил, что мешаю вам довести себя до ручки? Ай-ай-ай, — лицо инспектора изобразило коротенький фарс, — гадкий я. Светлые глаза никак не желали потрясенно моргать. Они начали всерьез злиться, сократившись до двух узких посверкивающих щелок, пытающихся распилить Лестрейда пополам. По обесцвеченному лицу разбрызгалась краснота, бледные руки свернулись в кулаки. Оскалились и скрипнули зубы. Первобытный звук, который помнит любой человек — интеллект, воспитание, образование, тысячелетия цивилизации тому не помеха, звук, родившийся во времена охоты зверя на зверя, сильнее, пусть даже сейчас остался лишь линялый растворчик прежней ярости, которую мы каждый день держим в узде. Пожалуй, переть танком напролом было не самым разумным подходом, но Лестрейд только начал, и вряд ли можно было винить его в неловкости при переходе на новый уровень общения с представителем другого вида. — Убирайтесь отсюда, — зашипел Майкрофт Холмс. — Я сделаю вид, что ничего не было, и не стану стирать вас в порошок, если вы исчезните немедленно. Как быстро они дошли до политики выжженной земли. Возможно, стоит уйти, пока не просыпалась соль, после которой ничего больше не прорастет. Лестрейд, поколебавшись, поднялся на ноги. Помялся. Потоптался. Почувствовал себя трусом, но как обычно, задвинул свое эго куда подальше. Осторожно произнес: — Чем вы займетесь, если я уйду? Метание кинжалов. Мертвенный холод. Дутая портретная надменность. Весь положенный набор. «Психи, — подумал Лестрейд. — Чертовы психи. Вся проклятая семейка. Почему я вообще должен этим заниматься?» — Я. Буду. Работать, — проскрежетал Майкрофт Холмс. Теперь слишком много пробелов между словами. Но эти три плевка — одно слово. Шерлок тоже пытался сделать так, чтобы его выбросили из машины. Они не умеют разговаривать на человеческом языке и изобретают собственный, и люди, которые пытаются его понять, должны перепробовать все, чтобы узнать — какой из этих странных звуков означает крик. — Я никуда не уйду, — спокойно сказал Лестрейд и опустился на жесткий концептуальный пластик. — Я останусь, а вы поговорите со мной, съедите виноград как хороший мальчик, а потом ляжете спать. А дальше будете выполнять все назначения врача. Я постараюсь за этим проследить и заодно не давать вам играть со спичками. Этим он, наконец, заработал растерянное моргание. Наверное, ему нравилось растерянное моргание. Наверное, ему нравился Майкрофт Холмс. Существо с планеты, покрытой льдами над промерзлой, очень хрупкой земляной корой. — Почему? — спросил Майкрофт. Лестрейд едва удержался, чтобы не рассмеяться. Так иногда мозг пытается тебя обдурить, чтобы ты не заплакал на людях или перед самым строгим присяжным, глядящим из зеркала, и не потерял лицо, приросшее к тебе так давно и плотно, что ты уже и забыл — это только маска. «Что-то семейное», — подумал он. Острое чувство нелюбви, растворенное в крови, вплавленное в кости, подсаживающее сердечную мышцу. Что-то семейное, передающееся по наследству, зашифрованное в генах и не сующееся только в детские сказки для разных возрастов. Что-то семейное, для каждого из миллиардов на планете людей. Нет никакой другой, только эта земля и то, что из нее сделано. И мозг тут совершенно ни причем. — Потому что иначе через два года у вас будет инфаркт, и вы умрете, — ответил Лестрейд и добавил правду: — А я, по какой-то удивительной причине, этого не хочу. Майкрофт пошел дальше моргания. Он приоткрыл рот, приобретя глупейший вид. Судорожно сглотнул. У него был трудный, долгий, почти бесконечный день, в который ему не помогал мозг, а с другими органами он еще не научился управляться. — Инспектор, — сказал он, и стало ясно, что дальше не придумал. Умоляюще посмотрел. У него была очень усталая кожа, чуть подрагивали кончики пальцев, под ресницами скопилась синева, и он, наверное, впервые в жизни не мог самостоятельно принять решение. Светлые глаза заметались, как заключенный по камере. Он хочет на волю, но ему мешают замки и решетки. Молотит по стенам и безгласно вопит. И он боится, что тюремное существование уже так въелось в него, что он погибнет на свободе, даже если сумеет вырваться. — Мое христианское имя — Грегори, — сказал Лестрейд. — Для друзей и коллег — Грег. — Меня уже информировали, — с королевским достоинством отреагировал Майкрофт. Он умел быть величественным в сарказме и быстро обрел прежнюю позу. — Ваше христианское имя чудовищно, каким-то образом оно даже хуже, чем «Шерлок», хотя, казалось бы, хуже уже нельзя. Но я сделаю над собой усилие и при обращении не стану его сокращать. — Я сражен вашим великодушием. — Разве что вы будете слишком сильно меня раздражать, — предупредил инспектор. — Тогда ждите беды. Майкрофт артистично приподнял бровь. Лестрейд вспомнил, как Шерлок упоминал свои юношеские художества, как-то связанные с бабушкой. У Майкрофта творческая жилка ушла в актерство. Он даже работал режиссером театра марионеток. Веселое изумление ему шло. Делало его моложе и менее восковым, слегка отличающимся от оттенка больничной рубашки. — Я узнал сегодня новое странное имя, — медленно произнес Лестрейд. Споткнулся о собственное волнение, но справился с ним. Ему доводилось сообщать людям, что те увидят своих близких только на металлическом столе патологоанатома, бодрого человека с острыми предметами в руках, вскрывающего тела от грудины до паха, как консервные банки, затем зашивающего и отправляющего дальше, где их кладут в деревянные ящики, и, несмотря на кажущееся сходство, ни один мозг не сможет наврать, что они просто спят. Так что закалка у Лестрейда была железная и частенько помогала.  — Мне очень жаль, что так вышло с вашей сестрой, Майкрофт. Нейтральные воды остались позади. Когда-то его лодчонка, простенькая, но надежная, крепко сколоченная, уверенно идущая по курсу, вдруг прибилась к берегу, ощетинившемуся синей травой, в которой сновали юркие часовые механизмы и красиво цвели узорные чайные чашки. Там росли высокие и стройные деревья из зефира, на ветвях которых строили гнезда заливисто чирикающие бульдоги и свисали на длинных шнурках связки спелых ботинок. В лесу колосилась пшеница, на песчаных равнинах широких рек плескались изумрудные ящерки. Небо там разрисовал Сальвадор Дали, и оно стекало по капле прямо в крокодилью пасть гигантского носорога, проглотившего чьи-то неопознанные ноги. Солнце — большое, квадратное и нежно серебрящееся — вставало на заходе и восходило во вторник. А еще там всегда было время пить чай. [4] Из лодки поглядывали на берег то в бинокль, то в подзорную трубу, но никогда на него не сходили. Потому что там жили психи. А инспектор полиции Скотланд-Ярда Грегори Лестрейд был таким нормальным, что иногда сам удивлялся. Но теперь у него появилось отчетливое ощущение, что его на том берегу не хватает. Для полноты картины. Для красоты. Для баланса сил во вселенной. Или что-то типа того. Как мудро изрек Джон Уотсон, не каждое явление можно классифицировать. А может, и не нужно. — Спасибо, — сказал Майкрофт, а потом выучил новое слово, — Грег. Ему потребовалось на это несколько секунд, один день и вечность на берегу, где он уверенно ходил по курсу кругами. Пришла пора попробовать новый маршрут. Лестейд понятия не имел, что из этого выйдет, поэтому просто сказал: — Съешьте уже этот чертов виноград, а? На выходе его поджидала ночь. Небо, как кусок угля, и лимонные головы фонарей. Сырой ветер лез обниматься, и по дороге к стоянке инспектор плотнее запахнул плащ. Хотелось закурить, но делать это рядом с больницей было всегда тревожно. Будто напрашиваешься. Поэтому он зажег сигарету только в машине, когда выехал в сторону шоссе. Бензинный воздух посерел и немного пощипывал глаза. Долгий день… Карбюратор назойливо постукивал, надо бы проверить. Холодильник дома постигал дзен, не содержа в себе буквально ничего, надо бы заскочить в магазин и взять что-нибудь на ужин, замороженную пиццу или лазанью. На заднем сиденье выжидающе примостилась папка по делу Олдейкра, надо бы перечитать протокол допроса молоденького нотариуса, обвиняемого в убийстве. Тот клянется, что невиновен, и смотрит такими честными щенячьими глазами, что невольно хочется верить. И вроде не изображает наивность. Но домработница Олдейкра утверждает, что он возвращался, якобы забыв свой зонт… Да и завещание было составлено в его пользу… И если не он, то кто?.. Надо подумать, крепко подумать. Он и думает. «Работа» — его второе имя, а то и первое. Зачем-то стал рассказывать Майкрофту об этом деле, потом сбился и перешел на тему… Неважно. Об этом позже. Завтра надо будет подъехать в контору «Грэм и Макфарлейн», расспросить сослуживцев парня о встрече с убитым. А потом к его матери. А потом… Чертов карбюратор стучит, как дятел. Надо… Надо, надо, надо… Дела. Жизнь. Инспектор устало потер лоб и неосторожно стряхнул пепел на брюки. Нехорошо курить за рулем, обе руки должны быть свободны. — Нарушаем, — попенял он себе, — а еще полицейский… Телефон вывел пронзительным голоском мелодию, оповещая о полученном сообщении. Лестрейд вырулил на обочину дороги, чтобы спокойно прочитать и докурить. «Как он? Ш. Х.» Лестрейд отправил отчет, приложив описание положения дел, медицинское заключение и собственную характеристику: «Лучше». Подумал и позволил себе вмешаться в чужие дела: «Позвони ему завтра». Подумал еще и вмешался сильнее: «Он будет рад». Влез в чужие дела с головой, по макушку: «Хотя этого не покажет». Телефон беззвучно посапывал в руке, сонно мигая тускнеющим экраном. И молчал, молчал, молчал… — Ну? — прошипел Лестрейд. — Скажем чего-нибудь? Снизойдем? Кровь вдруг сделалась оглушительно громкой, пальцы — большими и неуклюжими, поэтому он не сразу попал на кнопку набора номера, выругался, повторил, а дозвонившись, принялся орать на Шерлока Холмса, пытаясь ободрать того словами, хотя это не имело ни малейшего смысла: — Какой же ты, блядь, козел! Он — твой брат! Он попал в больницу, а ты, блядь, отправляешь меня?! Позаботиться, да? А сам? Как насчет тебя? Или тебе действительно плевать? Сколько раз он вытаскивал тебя из дерьма? Пытался помогать! Да, он тоже все это делает через жопу, потому что по-другому не умеет, но ты-то вообще ничего не делаешь! А мог бы, хотя бы сейчас, хотя бы из благодарности… Нет, не думаю, что тебе безразлично, но ты все равно не поехал. Не поехал! Да что с вами, блядь, не так?! Почему у вас?.. — Он запнулся, не находя подходящего слова. Трудности перевода. Сложности существования. Многообразие видов.  — Почему вы живете под долбанным замком?! Давно он так не выходил из себя. Хотелось схватить, встряхнуть и слегка придушить. Врезать пару раз, чтобы вбить немного понимания в эту голову, распухшую от гениальности. Или даже отпинать по яйцам. Пусть тоже распухнут. Шерлок дышал в трубку, как будто обжег палец и теперь на него дул. Лестрейд, не таясь, шумно выдохнул сквозь зубы. Прикрыл глаза. Лужа гнева, выплеснувшись, постепенно испарялась. Только карбюратор стучал в висках. И подсасывало от голода в животе. Малодушно, а может, разумно захотелось отступиться и перестать лезть. Заняться ему, что ли, больше нечем? И слишком уж сложно все на том берегу. Небо проваливается под ногами. Лестрейд почти собрался извиниться, как услышал: — Я не знаю, почему так. Но ты прав. Несколько мгновений телефонной тишины сжались до предела, проломились под тяжестью, в них что-то происходило, будто крошечный проблеск на горизонте превращается во вспышку взрыва, застилающую облака. — Я попробую это изменить, — произнес Шерлок удивленно, в его перешитой заново душе открывалось то, чего он раньше о себе не знал, наверное, очень скоро проклюнется его обычное любопытство, попытки проанализировать, желание изучить до мельчайших деталей незнакомое лицо в отражении. В трубке просигналил автомобильный гудок и отдаленно прозвучал чей-то раздосадованный вопль. Шерлок куда-то или откуда-то ехал. Видимо, ему не хватило впечатлений за этот день, нужно больше. — Ладно, — без интонации ответил Лестрейд. — Хорошо. Он не знал, что говорить. Внутри ощущался проколотый воздушный шар. Он выбил из пачки вторую сигарету и собрался попрощаться. — Кстати, виноград был правильным выбором, — сказал Шерлок. — Он его с детства любит. Одна из немногих вещей, что я достоверно знаю о своем брате. — Ладно, — вяло повторил Лестрейд. — Хорошо. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить. — Погоди-ка… — В усталой голове натужно заскрипело. — А ты откуда знаешь? Он не услышал усмешку Шерлока, зато ее увидел. Самодовольную, высокомерную, свернувшуюся в уголке рта, словно сгусток подсохшей крови. — Ты очень предсказуем. — А ты врешь, — обвинил Лестрейд. Все-таки они были знакомы достаточно давно. — Только частично, — Шерлок продолжал усмехаться. — Ты действительно предсказуем. Как и все остальные. — Говори правду, — потребовал Лестрейд. — Откуда ты узнал? — Речь по-прежнему идет о винограде? — в голосе Шерлока заворошилась скука. — Сколько можно говорить о Vitis vinifera? Давай лучше обсудим убийство в Лоуэр-Норвуде. Я знаю, что вы взяли Макфарлейна под арест, но кровавый отпечаток? Ради бога, мы не в романе, никто не оставляет кровавые отпечатки, это просто смешно. Ладно, не настолько смешно, некоторые убийцы так сверхъестественно тупы, что оставляют. Но сгоревшие бумаги! И кости! Сгоревшие бумаги и сгоревшие кости, как удачно все сгорело. Скелет, который невозможно опознать! Я уверен, что все образцы ДНК Олдейкра очень кстати вдруг пропали, нужно проверить, скажи своим, чтобы срочно этим занялись, я думаю, что никакого убийства не было, это инсценировка, но мы не сможем ничего доказать, пока не найдется… Шерлок, идущий на запах правды, как пес, отрывающий любую ее кость из земли. Шерлок, перевравший собственную память, обманувший самого себя, кто еще смог бы так долго обманывать такой большой мозг… — Скажи правду, черт тебя подери! — закричал Лестрейд. — Если ты знаешь, значит, ты ему звонил, или он тебе звонил, или ты даже успел у него побывать после меня. Тогда зачем я к нему ездил? Это что, опять твои шуточки? Забавные розыгрыши типа твоей смерти? Обхохочешься, блядь! И он тоже участвует? Ставите вдвоем ебанный эксперимент, чтобы от сестрицы не отставать?! Он вдруг возненавидел мобильные телефоны. Проклятые мобильные телефоны! Сраные современные технологии! Долбанный прогресс! Вонючая цивилизация! Сидишь в машине и орешь в пустоту, злишься на пустоту, хочешь отколошматить пустоту, как будто самого себя. «Так и есть. Я злюсь на себя, что полез. Что позволил себя вовлечь. Что мне стало не все равно…» — Я не понимаю… — растерянно начал Шерлок. Бедненькое дитятко. Разгуливал по Норвуду, расследовал убийство, вылизывал взглядом обугленный скелет, у него все было так хорошо, а тут его отвлекают незначительной ерундой, ничего не стоящими мелочами. Не было никакой перекройки. Не было никакого маленького Большого взрыва. Пустые фантазии. Не было ничего. И не будет. — Объясни мне, почему ты попросил меня к нему поехать, — очень спокойно сказал Лестрейд. — Ты же обожаешь объяснять. И не будем больше об этом упоминать. Просто скажи — почему? Он видел, как часто-часто заморгали светлые глаза. Смотрящие сквозь космическую бесконечность на маленькую планетку, по которой сновали маленькие-маленькие создания. Такие смешные. Такие предсказуемые. Такие бестолковые. Годящиеся только для производства занимательных ребусов, решая которые можно развеяться. Пошел дождь, заколотивший в стекло, как попрошайка. Вырезанный из белой бумаги круг луны залили черные кляксы туч. Усилившийся ветер прошелся по ветвям злой рукой, и листья зашипели в ответ, как змеи. Карбюратор отстучал в висках, теперь в голове расстилалась белизна, словно заснеженное поле. На чистой пушистой поверхности кто-то неглупый вывел: «Грегори Лестрейд — идиот». — Я… — выдавил Шерлок и закашлялся, с трудом вытряхивая слова из горла. — Я подумал, что он будет рад тебя видеть, хотя этого не покажет, и что ты тоже, возможно, будешь рад, потому что… — Опять покашлял и ломаными знаками прибавил: — Он сам не решится, а я хотел для него что-то сделать. Надпись на снегу замело бураном. Перед глазами кружились снежинки и расползались световые пятна. Длинный день… — Ладно, — сказал Лестрейд, — хорошо. Потом он отключился, засунул сигарету обратно в пачку, завел зажигание и поехал домой, слушая механическую симфонию. На середине пути понял, что ему не нравятся поршни. Этим тоже надо будет заняться. Едва он шагнул за порог квартиры и зажег свет в коридоре, как официально ненавидимый им телефон совершил новый акт диверсии. — О, бога ради, — застонал Лестрейд. — Шерлок, я убью тебя. Я убью тебя, и меня оправдают, и завалят цветами, и любовными письмами, и если ты думаешь, что я этого не сделаю потому, что я — сотрудник полиции, то ты… В новом сообщении говорилось: «Я был рад. МХ». Лестрейд перечитал. И во второй раз. И в третий. Почувствовал, как растянулся его рот. Широко-широко. До ушей, как говорят дети. Сначала хотел ответить, но потом в воспитательных целях не стал. — Вот что за люди, а? — ворчливо пробормотал он. — Мы же договорились, что нужно спать, набираться сил… Телефон в руках вновь затренькал, заколов кончики пальцев маленькими электрическими шипами. «А теперь я сплю. Клятвенно заверяю. Доброй ночи. МХ». Лестрейд покачал головой: — Вынуждаешь меня ответить? Манипулируешь? Не на того напал, Майк. Жаль, его не услышали. Он хотел бы увидеть выражение лица при этом. Но ничего, еще увидит. Он включил телевизор и под отдаленный шум жизни отправился на кухню погреть замороженную лазанью в микроволновке, но неправильно выставил время, отвлекшись на разговор, который мысленно вел. Лазанья высохла, сырная корочка стала жесткой, а низ неаппетитно побурел, спекшись с фольгой. Но он все равно съел ее, ни на миг не переставая улыбаться. Но дрогну иногда, и мир ворвется внутрь, влюбленные идут вдоль улиц, как ряды деревьев, ничего не слыша, из мрака полчища мужчин спешат на штурм, женщины пляшут и хохочут, шум воды все близится, она все выше, выше. Конец