Как вечереет за окном,
Я вижу зло очей моих.
Он предлагает мне вино
С самоубийством на двоих.
Как влюблённые кот и кошка сидят рядышком на крыше в лунную ночь, мурлыча о чём-то своём, так и два злостных противника стоят тёмными силуэтами у светлого окна, прижимаясь плечами друг к другу. Высокая фигура медленно обнимает другую, устраивая голову на её макушке, на что та слегка дёргается, очевидно, ворча. Холодный свет ещё не выключен, несмотря на такое позднее время, и сквозь тёмные шторы видны движения не спящей парочки «сов», что минутами ранее лениво расхаживала перед окном, а сейчас замерла единой тенью. Домашняя и уютная, даже интимная, атмосфера царит в этом непокорном сну гнёздышке, за коим любопытно наблюдать из мрака враждебной и отталкивающей тьмы, что только с виду, вернее, из-за оконной рамы выглядит такой манящей и романтичной. Эти дикие и колкие ночи, во время которых каждый предоставлен самому себе, когда лишь тебе предоставлен выбор — выть от одиночества или разделять тёплое ложе с любимым человеком, не способны вторгнуться в свет за стеклом, разрушая тихие и сонные диалоги с поздним и милым сердцу гостем на пару с бутылью вина 1982 года.
— И не сидится же тебе дома, суицидальный имбицил, — рыжеволосый мужчина, чьи локоны слегка растрёпаны, но всё также мягки, сидит за столом, закинув ногу на ногу и держа в пальцах, скрытых бархатом чёрной перчатки, бокал с алым алкоголем, отпивая и параллельно обращаясь к ночному визитёру. — Ещё и мою прелесть бессовестно тратишь.
— Я знал, что ты плакса, — отвечает шатен, руки и шея коего перемотаны белыми слоями шелковистых бинтов, не стеснённый правилами приличия, ибо делает глоток прямо из открытой бутылки, — но то, что жадина, для меня просто открытие.
— Кого ты плаксой назвал, обмудок ёбаный? — рыжий возмущается, приподнимая бровь, устремляя взгляд голубых глаз на собеседника, и в них читается: «А не охуел ли ты часом, дорогой».
— Мелким ты плакал часто, не отнекивайся, — мужчина в бинтах усмехается. — А сейчас практически ничего не изменилось, разве что под плащом тебя теперь видно.
В гостя летит лежащая на столе пробка от винной бутылки.
— Меня хотя бы под плащом видно, а тебя под бинтами — нет, придурошный.
Губы суицидального визави искривляются в ухмылке.
— Один-один.
Они ненадолго замолкают, и непонятно, для чего: то ли наслаждаются обществом друг друга в полной тишине, то ли радуются, что собеседник наконец захлопнулся. Один из них даже прикрывает голубые глаза, погружаясь в собственные мысли, оперевшись локтем на столешницу, упёршись подбородком в ладонь, но из распутывания клубков дебрей тёмной душонки внезапно выводит глухой стук — это полночный званец поставил бутылку возле её хозяина. Карие глаза хитро блестят слегка нетрезвым блеском, а забинтованная бледная ладонь протягивается к рыжеволосому гурману.
— Станцуем, миледи?
— Опять перепил, ебанько. Сколько раз я тебе говорил, дурная твоя дазаевская тыква без мозгов, что опустошать целые бутылки будет чревато для тебя ударом промеж глаз? — мужчина выдаёт гневную тираду, не повышая голоса, однако отставив наполовину выпитый бокал в сторону и с укором глядя на гостя подшофе.
— Да ладно тебе, Чуя. Подари мне танец, — Дазай даже поклонился, не опуская руки, ожидая, когда стервозная фурия подумает.
И Чуя вздыхает.
— Только ради тебя, услужливая скотина.
Рыжий мафиози бесшумно встаёт, вложив маленькую, если сравнивать с рукой детектива, ладонь в протянутую ему. Чужие пальцы мягко сжимают кисть в перчатке, когда как вторая рука — хотя, скорее, даже лапа — притягивает к себе рыжеволосого за талию, нежно, почти полюбовно обхватив. Накахара недовольно цыкает, бросая пренебрежительный взгляд вниз.
— Я тебе не женщина, чтобы так меня держать.
— А талия-то точно не как у мужика.
Чуя щурится, хмурясь, словно собирая на языке всю брань, которую знает, но, вздохнув и пораскинув мозгами, будто смирившись, кладёт одну из рук на плечо шатена, и тот хищно улыбается. Рыжий на секунду отводит взгляд, как вдруг его кружат, как в блядском вальсе, и вот уж кажется, что приложат затылком о кафель, выпустив из рук, наклонив; шляпник судорожно вцепляется рукой в плечо суицидального товарища, у которого зажата роза в зубах.
Стыренная из вазы со стола.
Романтик херов.
— И кого ты соблазнять решаешь, ублюдок?
Дазай лишь ухмыляется, выпрямляясь, сверху вниз смотря на «леди», что глазами молнии мечет, и делает шаг вперёд. Шаг, шаг, раз-два-три, раз-два-три... Чуя невольно подстраивается, мысленно сетуя на то, что он, мать его, убийца, а не чёртов танцор, изредка отводя взгляд и смотря в сторону, чтобы не встречаться с нахальным взором напротив, и не поймёшь, алкоголем этот взор опьянён или
любовьюненавистью к партнёру. Шатен легко останавливается, сжимая ладонь рыжеволосого чуть сильнее, поднимая вверх и практически подталкивая, дабы тот покружился. Накахара даже не слишком-то и сопротивляется — большое пространство комнаты позволяет выделывать хоть жете, и ненавистный Осаму позвал на блядский танец именно с расчётом на это.
Чуя танцевать не умеет. Нет, его движения всегда изящны и элегантны либо резки и стремительны в зависимости от ситуации, но что делать, когда
хуй из член вражеской организации приглашает на вальс, мафиози и понятия не имел. Он, в конце концов, не девушка, чтобы уметь такое, но Дазай слишком обходителен в лице кавалера. Суицидальный партнёр не отрывает взгляда от шляпника, что явно давным-давно потерялся в происходящем и слепо следует предполагаемым движениям, но детектив и не претендует на блестящий танец: Чуя согласился, а не послал, и на том спасибо.
Накахаре ужасно хочется использовать малую толику способности, чтобы грёбаный суицидник сломал руки, пытаясь удержать эспера на весу, но в том-то и проблема, что, покуда Неполноценный его и держит, способность просто идёт нахуй. А ещё туда же идёт Дазай, мягко подхвативший партнёра за талию, приподнявший его и так же мягко опустивший. Чуя, казалось, сейчас зубами заскрипит, если бы не раз-два-три — и мужчина наклоняет его на руке, отведя другую в сторону, нежно сжимая пальцами ладонь в чёрном бархате, довольно смотря в голубые глаза. Накахаре невольно приходится буквально обхватить ногой ногу треклятого танцора, чтобы не поскользнуться и не упасть, цепляясь теперь уже свободной рукой за другое плечо бывшего напарника. Суицидальный «товарищ» вынимает розу из зубов, склоняясь лицом к лицу напротив, и удивлённо хлопает глазами, когда чувствует, как «партнёрша» сам притягивает его за шею, кусая за губу. Кусается Чуя больно, как злобный хорёк — вцепится своими зубками и не отпускает, ещё и ворча, болтаясь на жертве мохнатой тряпочкой. Дазай прикрывает глаза, раскрывая рот, позволяя рыжей бестии целовать самой. Детектив знает, что мафиози, каким бы женственным не был, любит быть ведущим хотя бы в этой невинной сфере.
Стоит Чуе ненадолго отпрянуть, дабы перевести дыхание и попытаться встать, Осаму тотчас вручает в его руку алый цветок и ставит напарника на ноги, отпуская.
— Пфф, кривоногий, — не без доли иронии изрекает подвыпивший самоубийца, пожимая плечами.
Накахара молчит, сжимая стебель розы в кулаке. Верно, сейчас из его пасти посыплются многочисленные маты, но...
— Стой. Слышишь?
Дазай вопросительно смотрит.
— Слышу что?
— Слышишь, как ты захлопываешься нахер!
Ночной ветер пронизывает до костей. Полы плаща развеваются, немного шумно колыхаясь, биясь о ствол дерева. Больно наблюдать за счастливыми парами, когда твоё сердце некогда было жестоко разбито, развеяно прахом над морем равнодушия и похоронено под многокилометровым слоем чёрствости. Молчаливый наблюдатель смотрел безучастно, словно на лице более не могут отражаться какие-либо эмоции, и кротко вздохнул, когда элегантный танец теней в светлом окне разорвался на их ругающиеся составляющие. Роза в руке одного из двух, как можно было судить, ударяется бутоном о щёку другого, и пара начинает что-то бурно обсуждать. Ну, как бурно: огонь ссоры быстро тушуется, стоит одному силуэту обнять второй.
Такие прикосновения Рюноскэ чужды. Единственный, кто может к нему прикасаться без опасения остаться без головы, так это, наверное, белый тигр. Но только прикасаться, больше — ни-ни. Акутагава просто не знает, как реагировать на всё остальное, если даже взяться за руки становится чем-то интимным. Мрачный юноша вздыхает снова, отворачиваясь от спектакля живых кукол за чужим окном, и погружается в тяжкие мысли. Он часто случался свидетелем этих домашних сцен бывшего и жестокого семпая с его коллегой, с коим первый в разы отличался поведением. Неправильная, совершенно неправильная тактика, когда кто-то получает кнутом по хребту, а кто-то — пряник в руки. Эти личности не должны быть разными, не должны...
Акутагава какое-то время вперил взгляд в расстилающуюся перед ним темноту. Где-то там, за серыми очертаниями чужих домов, спокойно спит лунный зверь, свернувшись клубком в постели. Рюноскэ догадывается, чем могут обернуться такие знакомства, даже не отношения, но целиком и полностью полагается на пару так называемых суицидального Ромео и гравитационной Джульетты, судьбы которых он и человек-тигр неминуемо повторяют.
Жизнь — это такая сложная штука.
Даже шутка.
Злая шутка.
Мафиози мнётся, закрывая рот рукой. Что-то в чёрной душе всколыхнулось, такое обидное, колючее, когда он наблюдал за милой сценой домашней романтики Осаму-сучары-Дазая и Чуи. Он и человек-тигр практически не отличаются от них положением, так... Т-так чем же Рюноскэ хуже? Или сейчас это всё нужно решать, или никогда вообще с таким к зверю не подходить. Да, он спит, да, он на своей территории, да и чёрт бы с ним, Акутагава для него тоже почти свой.
...Кто не рискует, тот не пьёт шампанского!
«Дазай-сан, ох... За что Вы так меня ненавидите?»
Мысли были ужасно спутаны, они ворочались каким-то белым и неповоротливым китом в тигриной голове, когда Ацуши, считай, тащился до дома темпом задавленной машиной черепахи. Суицидальный коллега исчез, его и след простыл, и, чтобы не получать звездюлей от Куникиды, Ацуши пришлось доделывать, искать и писать все отчёты, которые задолжал и он, и Дазай. Интересно, как самоубийца будет извиняться за то, что Накаджима в три часа ночи даже до дома не дошёл? Если бы кости были резиновыми, парень бы точно шёл одними ногами, таща голову с руками по асфальту сзади. И если же Осаму принесёт в качестве подарка кошачью игрушку, Ацуши, наверное, впервые в жизни его укусит.
Хочется уснуть прямо на дороге. Лечь скромным калачиком в какой-нибудь коробочке и задремать месяца на три. И детектив, скорее, так и сделал бы, если б не упёрся опущенной головой во что-то впереди себя. Ацуши медленно поднимает взгляд, щурясь, пытаясь разглядеть помешавший объект сонными глазами, и внезапно сон как рукой снимает — перед ним неожиданно вырос Акутагава, что сейчас стоит и смотрит на детектива своим обычным, ничего не выражающим взором.
— А... Акутагава? — Ацуши неловко мнётся с ноги на ногу, не ожидая встретить юношу. — П-привет, наверное.
Рюноскэ лишь кивает, глянув в сторону.
— Тебе что-то нужно? — блондин чешет затылок, глупо улыбаясь. — Только скажи, я не кусаюсь. — И усмехается, шаркнув ногой. Зашла ли шутка...
Вместо какого-либо ответа мафиози тихо кашляет и резко хватает Ацуши за руку. Держит. И не двигается. По испуганным глазам он будто и сам не понял, что сделал. Накаджима моментально краснеет, совершенно забыв, что ещё недавно жаловался на жизнь свою неудачную и вообще хотел спать.
— Аку, я... — тигр нервно сглатывает, даже не догадываясь, что от него требуется. Конечно, у нарисовавшегося протеже есть проблемы с выражением чувств, но и понимать такие жесты с его стороны тоже достаточно трудно. — Тебя что-то беспокоит?
— Замолчи, — тихо хрипит Рюноскэ, вздыхая, словно всё это время собираясь с силами, и неловко, неумело, невинно прикасается сухими губами к губам человека-тигра. Ацуши пробивает электрический разряд дрожи, и он замирает с распахнутыми глазами, не двигаясь. Как если бы кошка залаяла, так и Акутагава проявляет свои чувства, как умеет. Ну, что ж, Накаджима тоже недалеко ушёл от этого уровня, поэтому просто стоит. Бревном.
Мафиози всё ещё не отпрянул, хотя кажется, что прошла вечность. В разуме стоит чёткая картина пляшущих силуэтов, сливающихся в поцелуе, ежели судить по позам. Властитель гравитации не может не отвечать — такова его натура, — а с другими сравнивать Акутагава и не мог, ибо попросту не являлся свидетелем других сцен, и почему Ацуши сейчас стоит как вкопанный — воистину загадка века. Так и должно быть, может? «Или я что-то неправильно делаю?»
«Ох, боже, нужно что-то делать!» — тем временем паниковал мысленно блондин, тоже являясь новичком в подобного рода вещах. Их, конечно, навряд ли кто-нибудь увидит в такое позднее время, но как-то всё слишком быстро. Ну-с, быстро так быстро, нужно подстраиваться под ситуацию.
Накаджима нервно сглатывает, зажмуриваясь, и прикладывает свободную руку к щеке Рюноскэ, приподнимаясь на носках и пытаясь ответить. Его никто ничему не учил, он даже на улице зажмуривается и краснеет при виде целующихся пар под хихиканье Дазая, а тут самому нужно вытворять такое. Но это же Рю, как его можно оттолкнуть? Мрачный юноша и так излишне закрыт, а если Ацуши его отвергнет просто из страха, то тот вообще может сломаться.
К тому же, он весьма симпатичный.
Настало время мафиози удивлённо открыть глаза, когда объект воздыхания вышел из оцепенения. Акутагава даже не знал, что целоваться с кем-то, кто тебе не безразличен, бывает приятно. Вот почему суицидальный семпай так приставал к коллеге и так отвергал нерадивого ученика. Целовать милого сердцу человека — прекрасно. Ещё прекраснее, когда этот человек целует тебя.
Ацуши нервничает и давится воздухом, стоит Рюноскэ отпрянуть и крепко его обнять. Паренёк рвано вдохнул через рот, смотря вверх, чувствуя, как тёплые руки его стискивают, прижимают к себе, а чёрная голова ложится на плечо. Мафиози словно вложил в эти действия все свои решительность и некую нежность, такую, какую он может испытывать. Сердце впервые бьётся, как заводное, а тигр такой тёплый, что отпускать не хочется, и пальцы сжимаются на белой рубашке, сцапывая, как зверь добычу — добычу, которая даже не рвётся из цепких когтей хищника. Юноша чувствует прикосновение мягкой руки к затылку и мягкие поглаживания после.
Это так здорово, когда любимый человек принимает твои чувства, и Акутагава впервые ощущает это.
Нежность со стороны другого.
— Как ты думаешь, — Дазай задумчиво смотрит в окно, лёжа рядом с сидящим на постели шляпником, переодетым в майку с боксерами — не в одежде же повседневной дрыхнуть. — Шин-соукоку, считай, канон?
— Чё? — рыжий оборачивается, отрываясь от телефона. — Чё за хуйню ты сейчас спорол?
— Да всё ты слышал, не придуряйся. Я же знаю, что твой коллега за нами наблюдает ночь от ночи.
— Так ты для этого танцевал, ублюдок, мать твою? Чтобы он воодушевился? — Чуя цыкает, закатывая глаза и откладывая телефон куда-то на прикроватный столик, откидываясь спиной прямо на руку Дазая. — Да хрен знает, канон они или нет.
— Да канон, — суицидник усмехается и поворачивается к мафиози набок, смотря в голубые глаза. Зевает. И Чуя невольно зевает тоже.
— Ну мо-ожет канон, чёрт их разберёт, — Накахара потягивается руками вверх и придвигается боком к гостю. Он, если честно, хочет спать, но очередная безумная фразочка из уст любимого придурка просто вымораживает, заставляя вздрогнуть:
— А мы — канон?
— Ч-чё, бля? Сдурел? Нет, конечно же, — шляпник предпринимает попытку тут же отвернуться и отодвинуться, но забинтованные руки хватают за бёдра, резко тянут на себя, и вот, Чуя восседает на Дазае.
— Давай станем каноном...
— Да иди ты нахуй! — Накахара рычит, несильно ударяя в грудь нахального визави, скалясь, и тотчас вздрагивает, выгибаясь, когда по заднице ощутимо и звонко шлёпают.
— Это ты сейчас пойдёшь. На мой, — Осаму цепляет рыжего фаворита за ворот майки, притягивая вниз. — Ты ведь хотел спать? Вот и поспим. Вместе.
—
Переспим, ты хотел сказать, — шипит Чуя, снова сдаваясь. — Потанцуем, блять. В постели.
