Beginners (Новички)

дай мне пару минут тепла, разуверь меня в злой судьбе. ты же видишь, что я пришел. сам пришел… проиграть тебе.

Биология нисколько не интересует меня, даже самую малость.Почему у меня по ней извечная пять? Ну, быть может, потому что я никогда не готовлю домашку и никогда не отвечаю на уроке, а все контрольные списываю.Впрочем, не так это и важно.Я рассеянно рисую в тетрадке чей-то резкий профиль, изгибы каких-то цветов, звезды.Учительница рассказывает что-то, возможно, интересное, о теории Менделя, но я-то ее не слушаю, я всего лишь занимаюсь своими делами, тихо занимаюсь, что характерно — чего она не терпит, так это шума на уроке.Я вздыхаю, подпираю рукой подбородок и отстранено наблюдаю, как мошка бьется в стекло.Скорее бы этот урок закончился.Потом надо сходить в « Афишу » на репетицию, а мама просила прийти пораньше, а мне еще рассказ дописывать, и ОГЭ на носу, да еще этот чертов период, когда наступает типичная « русская хандра »…Скука, скука, скукааааа.Скууууукааааа.Вспоминаю, что надо было написать маме сообщение, достаю телефон из портфеля, провожу по экрану для разблокировки… Тишину занятий нарушает громкий звук, больше похожий на хлопок.Я бы и приняла его за хлопок, если бы он ни был таким оглушительным, если бы не прокатился по всей школе с эхом, которое после долго стоит в ушах. Варя смотрит на меня с ужасом, я знаю, почему, я-то стараюсь этому не верить, не думать об этом, потому что мысль кажется такой абсурдной, но как иначе объяснить страх в глазах учительницы и шепотки одноклассников? Это выстрел. Совсем недалеко, соображаю я, мои мысли несутся вперед меня, заворачивают по коридорам, и я понимаю, где это прозвучало.Это кабинет номер семнадцать.Кабинет десятого физико-математического класса. У меня дрожат пальцы, когда учительница пулей вылетает из кабинета, бросив фразу « Посидите здесь, ни звука! » Больно надо.Варя мгновенно оборачивается ко мне.  — Выстрел? — шепчет она отрывисто.Но ответ нам обеим не нужен.Это просто обмен совершенно бессмысленными словами. Потому что мы обе знаем, что может означать выстрел в школе.Обе знаем. И обе не признаемся ни друг другу, ни себе в этом.

***

В класс входит учительница биологии.Спрашивает быстро:  — Кто из вас знает Александра Власова из десятого физико-математического? Поднимаются три дрожащие руки — Варя, Арина и… я.Впрочем, непонятно, чего мы дрожим — ведь мы с ним всего лишь в одном кружке играем, что тут удивительного? Нас ведут по коридорам, которые полны людей.Перепуганные малыши, нервно скалящиеся подростки, серьезные старшеклассники и мрачные учителя.  — Их эвакуируют, — бросает Ольга Анатольевна на ходу. — Если…если дела обстоят так, то лучше всех сразу обезопасить. Мы почти бежим за ней, мои синие кеды скользят по плиткам перехода из корпуса в корпус, но в моей голове крутится один вопрос, который до одури пугает меня. Как это — « так »?

***

Мы перед лицеем, на улице, сбились в одинокую стайку возле директора.Эту женщину я искренне и от души презираю, даже на ненависть меня не хватает.Но все бы ничего, если бы здесь не было и других людей.Пара мужчин в форме… спецназ, классная руководительница десятого физмата, милая улыбчивая женщина маленького росточка — большеглазая и рыжая, Ирина Афанасьевна — руководительница « Афиши », заплаканная Вика — девушка Саши, Леша и Костя, его друзья, кажется, его родители, еще взрослые… Я чувствую себя такой маленькой и никчемной, когда на меня устремляются все эти глаза.Варя сжимает мою руку.Все же хорошо, правда? Все хорошо.Все хорошо. Только как-то не верится.  — Знаете Александра Власова? — спрашивает директриса высокомерно.  — Знаем, — говорю я неожиданно твердо. — В одном кружке с ним играли. Директриса вперивает в меня тяжелый взгляд.  — Нам нужен человек.Девушка.Которая знакома с ним.  — Для чего? — спрашиваю я за всех, чувствуя, как стремительно холодеет под ложечкой.  — Для переговоров, — в этот момент я слышу тихий вой, оборачиваюсь и понимаю, что это ревут в два голоса его мать и девушка.Во мне мгновенно поднимается раздражение на этих, которые в критическую ситуацию не могут собрать мозги и нервы в кучу.  — Для… для каких еще переговоров? — даже немного охуеваю я, стараясь изо всех сил не думать о плохом. Все хорошо.Ну хорошо же все.Не может быть иначе. Директриса веско говорит:  — У нас парень.В пустой школе.С пистолетом.Чтобы не было жертв, надо его обезвредить. — натыкаясь на мой непонимающий взгляд, она устало поясняет:  — Пистолет у него забрать и нам принести.  — А что с ним будет? — тихо шепчет за спиной Варя. Директриса пожимает плечами.  — Ему семнадцать уже, знаешь ли, будет отвечать по всей строгости.  — Я по-прежнему не понимаю, почему это должна делать какая-то девчонка, а не я!.. — надломанным голосом визгливо восклицает Вика.  — Помолчи-ка ты, Вик, — смеривает ее предупреждающим взглядом Костя. — Как ни крути, а в этом ты виновата.Без тебя бы ничего не было. Я окончательно перестаю что-либо понимать.В каком смысле — виновата Вика? Почему без нее бы ничего не было? Костя отводит меня в сторону. Он торопливо говорит мне что-то, что никак не складывается в отдельную картинку.Ерунда какая-то.Совершенно не в стиле Саши, нашего Саши Власова. Лишь потом все проясняется.С комментариями других, с тяжелым разговором директрисы. Вика изменила Саше.Они-то встречались уже год как, а тут она три месяца с другим спит.Вроде бы ничего, но « у Санька крыша поехала », как выражается Леша.Он раздобыл где-то пистолет и сдуру прострелил парню тому ногу. Безумие.Безумие.Все неправда, ложь, спектакль, фарс. И тут я понимаю, что вот к этому я не готова.Я понимаю,что я должна буду сделать сейчас, что мне нужно совершить, что сейчас легло на мои плечи, что я должна буду сделать. Спасти человека, который… Обвинить человека, которого… Сломать судьбу человеку, которого… … которого я люблю?

***

Выступление.Все так нервничают, я растираю холодные пальцы, стискиваю свечу крепче.  — Ну что, жены декабристов? — смеется подошедший из неоткуда Саша. — Уже настроились на трагический лад? Я хохочу и смущенно толкаю его в плечо.  — Сам-то, декабрист нашелся, — я смериваю его стройную, легкую фигуру оценивающим взглядом. — А какого черта ты джинсы надел, да еще и узкие? Тебя же Ирина Афанасьевна прибьет.  — Ира? — ухмыляется он.Что-то в моей душе вспыхивает от этой его задорной улыбки. — Меня? Да я ж главный актер, кто тогда играть будет? Звучит музыка, мы выходим на сцену, все вертится, кружится… Я стою у занавеси, изображая из себя активно скорбящую, когда мелодия сменяется — знак, что нам пора.Я медленно подхожу к Сане, придерживая на плечах платок, он поворачивается ко мне, я передаю ему свечу, так мягко и тепло горящую… Его тонкие сильные пальцы ложатся поверх моих.Почти испуганно я поднимаю на него глаза и замираю, почти околдованная, забывшая о времени.Его радужка — прозрачно-голубого цвета, как ручей, талая весенняя вода или льдинка, впрочем, для льда его глаза слишком живые и добрые.Секунд десять я неотрывно смотрю на него, пытаясь понять, куда делся тот мальчишка, который вечно дурачился и смеялся на репетициях, кричал, что у него « штаны тянутся » и частенько ссорился с Ирой? Передо мной его душа, как есть, и у меня — уникальный шанс.который выпадает так редко.Я со вздохом утыкаюсь в его плечо, обнимая, прижимаясь к нему, ища защиты.Снимаю с его шеи дрожащими ледяными пальцами платок, шелк липнет к его разгоряченной коже, он медленно уходит, не оборачиваясь, я кладу руку ему где-то меж лопаток, так похожих на крылья — провожая, а может быть, желая успокоить? Платок мой соскальзывает на пол, и навсегда в моем мозгу остаются кадры — синие занавески автобуса, разноцветный платок на дощатом полу сцены, бешено колотящееся сердце и голубые глаза Саши.

***

Мне на блузку цепляют микрофон, а в ухо вдевают наушник.Люди инструктируют меня, что и как делать, я же стою в каком-то оцепенении.Весна.Лужи.На улице радостно поют птицы.Я не смогу.Не смогу.Слишком большая ответственность.Слишком.Я слышу звон капели.Я должна сломать ему жизнь. Улучив секунду, Варя бросается ко мне.  — Аль… — она шепчет растерянно, ища что-то в моем лице. — Саня… — в ее голосе отчаяние. — Саня… Наш Саня Власов… Я понимаю ее с первых слов.Да.Наш Саня.Тот мальчишка, неугомонный и талантливый.Тот декабрист.Тот Кюхельбекер.Тот Коля из « В списках не значился ».Тот разведчик.  — Что же это?.. — спрашивает она со страхом, но я не могу дать ей ответа.Я и сама не знаю.  — Ну, с богом, — говорит военный, и я вхожу в холл нашего лицея в сопровождении пока еще нескольких человек. Я слышу музыку.Едва растворяется тяжелая дверь, я слышу музыку. То плачет скрипка.  — Не стреляйте! — кричу я отчаянно дернувшимся было военным. — Не надо! — Я останавливаю их практически силой. Делаю шаг к лестнице.Шаг.Еще шаг.И еще.Пока, наконец, не скрываюсь из вида военных. Теперь я одна. Я и потерявшийся мальчишка, которого я должна спасти.

***

По пустынным корпусам здания разносится протяжный стон скрипки, отдаваясь эхом от стен.Тоскливая мелодия плачет мне о чем-то, чего я не знаю, да и что я знаю вообще сейчас — маленькая девочка.Всего лишь маленькая глупая девочка, у которой нет сил. Я поднимаюсь по лестнице, моя рука ложится на перила, будто внове ощущая их гладкость и холодность.В голосе скрипки я слышу отчаяние и обреченность, и у меня сжимается сердце, когда я все-таки иду дальше, несмотря на страх, несмотря на боль, несмотря на то, что я совершенно беспомощна. Он стоит посреди коридора, спиной ко мне, и он играет на скрипке.Под его длинными чуткими пальцами рождается чудо.Я приближаюсь. Не к нему.К пианино.Трогаю белые клавиши.  — Я не умею играть, — признаюсь я тихо, неслышно. Он чуть вздрагивает, но игра его не сбивается.  — А еще я не знала, что ты умеешь, — я чуть улыбаюсь, а потом вдруг сажусь прямо на пол перед ним, чтобы видеть его лицо.А лицо у него спокойное, такое бледное и умиротворенное.Смычок порхает над струнами.Светлая прядь упала на чистый и высокий лоб.  — Пойдем, пожалуйста, — мой голос звучит так жалко.Его губы трогает улыбка и он смотрит на меня.  — Почему ты? — спрашивает он тихо. Я глупо пожимаю плечами.  — Не знаю, — слова льются из меня, будто ждали своего часа. — Я вообще ничего не знаю, Саш.И не понимаю.И мне очень страшно.И… тебе наверное больно? Да.Мне бы тоже было больно.Очень больно, наверное, я не знаю, каково это, когда кто-то изменяет тебе…ну, я имею в виду, в любви.  — А что, не в любви будто знаешь? — на его лице нет эмоций.Совершенно спокойное лицо, будто высеченное из камня.Только скрипка кричит его чувствами, словно в душу проникает, тянет эмоции, которые он не может прятать, и плачет, и кричит тоской измученной души. — Знаю, — говорю я твердо и смотрю на него.Глаза его прикрыты, а на золотистых ресницах играет лучик солнца. — Предательства мне не внове.Ты знаешь, я ведь и правда играть не умею, наверное, мне было бы легче, если бы умела, потому что, как в кино, ты бы играл на скрипке, а я бы на пианино, и не нужны бы были слова — музыка бы говорила за нас.А я не умею, я слишком бесполезная для этого, и у меня есть только слова. Только слова.Больше у меня нет ничего.Я должна найти что-то, чтобы убедить его, помочь ему, я ведь пишу рассказы, я должна сказать что-то… В наушнике меня инструктируют, чтобы я держалась от него на расстоянии пары метров, но я не собираюсь этого делать.Я вижу пистолет.Он в десяти сантиметров от его рук — на столике, рядом с ним. Вдруг он открывает глаза, не прерывая игры. — Ты же должна забрать у меня пистолет, да? — тихо спрашивает Саша. — Да, — говорю я спокойно. — И тебе сейчас твердят, как вести себя, каждый шаг, да? — Да, — подтверждаю я. Он с силой сглатывает, я вижу, как дергается кадык.Он нервничает. — И ты слушаешься их, да? — губы изгибаются в презрительной ухмылке. — Нет, — я качаю головой и вытаскиваю наушник из уха, не обращая внимания на отчаянные крики в нем, чтобы я не делала этого.Кидаю его на пол. — Смотри, Саша. Его имя производит магический эффект.Он глядит прямо на меня, неотрывно, жадно, я не понимаю, отчего произошла такая разительная перемена, и что именно изменилось. Я достаю микрофон, из-за которого слышат каждое наше слово, и он падает, отскакивая от плитки.Я топчу его каблуком, оставляя лишь бесполезную кучку проводов и покореженного металла. — Я с тобой, — говорю я твердо и смотрю в его голубые прозрачные глаза, похожие на воду. — Знаешь, не все такие, как Вика. — Его глаза так быстро наполняются синей болью. — Нет, правда, не все так бессовестно изменяют своим парням, как она.Например, я, — я по-дурацки улыбаюсь, немного смущенно. — Знаешь, как я умею любить? На самом деле, никто не знает, я никогда не влюблялась взаимно, всем было плевать на меня, и во мне скопилось столько любви, здесь, за грудиной, — я касаюсь своего солнечного сплетения, — тут часто бывает так тепло и горько, и порой я думаю, как бы я любила того, кто бы любил меня в ответ? Ведь подумай, когда никто не воспринимает тебя всерьез, ка это больно и обидно, когда над тобой смеются из-за того, что ты не такая — не гоняют, как зайца, не травят, а лишь смеются, ведь ты для них лишь посмешище.И ты смеялся, помнишь? Я слышу краем уха разговор Ирины Афанасьевны и Саши.Он весел, отпускает двусмысленные шутки, и на строгое замечание говорит: — Я? Да как вы можете так, Ириночка Афанасьевна? Я же всех люблю, всех! Потом задумывается на мгновение и добавляет: — Только эту не люблю… Мелкую.Ну, черненькую эту, ненормальную. Что-то его отпускает. — У нас должно было быть в тот день полтора года, — голос его дрожит. — Я купил ей подарок — кулон заказной, с нашим фото.Она позвонила…предложила расстаться.Я ничего не понимал, ничего не понимал, а она говорила что-то… — музыка плачет голосом Саши, пронзительно и легко, надрывая сердце, а по моему лицу текут слезы, я глотаю хриплые рыдания. Мне так жаль его, жаль себя, жаль того, что так вышло, а ведь могло-то быть совсем иначе, только бы по-другому поступить, только не так… Так больно, Боже, в груди такая дикая боль, которую все рвет скрипка, оставляя страшные шрамы. — Саша, уйдем, — прошу я.Почти умоляю. — Пожалуйста, Саша, пойдем, Я ведь…я... я сделаю все, что хочешь, я не дам им тронуть тебя, только пойдем, пожалуйста, мне страшно, и я всегда привыкла смотреть на тебя, ты всегда был спокойным и добрым, сильным, а теперь должна быть сильной я, а я не знаю, как делать это, пожалуйста, помоги мне… — Ты ведь пришла сюда, чтобы помочь мне, а вовсе не наоборот? — он ласково улыбается, от этой улыбки щемит сердце. — Но…я никогда не была сильной, я и правда не знаю, как поступить, как спасти тебя и вернуться живой, и мне страшно, если честно, — слезы высыхают. — Но я смогу, знаешь, если сможешь и ты.Жизнь продолжается, Саш.Мы сдаем экзамены, ругаемся с родителями, плачем и смеемся, играем в бутылочку, пьем и веселимся.А мы с тобой, Саша… Мы новички в искренних чувствах, новички в любви… Не лишай себя надежды на это.В мире еще столько людей, которым ты нужен, которые верят тебе, которые тебя… — голос все-таки дрогнул, несмотря на все старания. — Которые тебя… любят… Саша опускает скрипку.Кладет на стол.По его щеке катится одна прозрачная слеза, а я приближаюсь к нему непозволительно, просто неправильно близко, как никогда нельзя приближаться к человеку с пистолетом.Я несмело поднимаю руку, встаю на цыпочки и ласково, почти нежно смахиваю ее. — Пойдем, — я протягиваю ему ладонь.Вот он — момент истины.Сейчас все и решится.В глазах его страх и отчаяние.Рука, сжимающая пистолет, дрожит. Пожалуйста, Саша, помоги мне.Потому что я боюсь.Потому что мне так страшно, потому что я сама хочу помочь тебе, но не знаю, как. Занавески колышатся яркой синевой, пока автобус, подпрыгивая на ухабах, едет к лицею.Я сижу напротив Саши и так внимательно изучаю его спокойное лицо, что Варе рядом со мной явно неловко. — Не пялься ты так, — шепчет она. Обычно Саша всегда смеется, дурачится, корчит рожи и всегда, всегда несерьезен.Но сейчас его лицо полно спокойной умиротворенности, тишина ложится на его лицо — как же это редко бывает.И я смотрю, ощущая, что сердце мое тянется к нему из последних сил, и что никогда он не будет со мной, никогда, потому что такой итог не для меня, потому что у меня не будет ни красивой истории, ни даже обычного счастья — потому что такое не для таких, как я, а я не для таких, как он.Для него есть такие, как Вика, красивые, высокомерные и такие обычные, что сводит зубы.Потому я никогда не буду с ним.Потому я навсегда останусь одна. Напряжение нарастает.Оно настолько осязаемо, что можно потрогать, почувствовать.Страшно, страшно поневоле, ведь он так смотрит на меня, кажется, сейчас либо высрелит, либо… Он поднимает пистолет.Вся жизнь, вся проносится перед глазами — родители, сестра, улыбающаяся Варя, Лиза, которая закатывает глаза, синие занавески, Леша, который так тепло смеется и шутливо толкает меня в плечо, Костя, которому я сжимаю руку в страшных местах в фильме, платок, упавший на дощатый пол… Тяжесть ствола холодит мне ладонь.Он вкладывает в мою руку оружие и смотрит на меня отчаянно, горько. — Пойдем, — прошу я и тяну его за руку.Мы вдвоем шагаем по коридорам опустевшего здания, а в моих ушах все еще звучит скрипка, все еще играет музыка, заставляя не верить в хеппи энд.Моя рука судорожно сжимается, но спокойное теплое пожатие Саши дает мне немного силы, надежды. У нас все получится.Все будет хорошо.Все будет хорошо. Не может же быть иначе? Мы выходим из школы.В глаза ударяет яркий, невыносимый свет, он ослепляет нас.Мужчины рвутся к Саше, но я почти заслоняю его собой. — Не трогать! — в моем голосе звенит сталь. — Не трогать его! Они не отходят, но больше не делают попыток подойти.Я так крепко сжимаю его руку, боясь отпустить ладонь, переплетая пальцы, чтобы никто не разорвал.Больше никто не посмеет тронуть его, никто не зачеркнет, не убьет моих усилий, которые я приложила, вытаскивая его и себя оттуда, никто нас не разорвет. Но разрывают.Визгливый окрик директрисы, все мешается перед глазами, и нас пытаются разделить, так тяжко держать его за руку, потому что не получается, потому что пальцы скользят в моих ладонях, хоть я и цепляюсь, но сил не остается… Нас растаскивают — меня в машину в скорой помощи, его в машину полиции.Я кричу ему, я слышу отчаяние в своем голосе, пока его запихивают туда, нет, нет, нет, мы же выбрались, мы же смогли, отчего же так все, ведь я обещала ему, обещала, что я сделаю все, чтобы они не тронули его, что же я наделала! Я давлюсь криком, и перед глазами все темнеет.

***

После того, как меня отпустили из больницы, я обошла всех.Я пригрозила отцу, что уйду из дома, если он не поможет, просила тетю, подключала все свои связи и связи родителей.Но я сделала все, абсолютно все, и это дало свои плоды.Родителям Саши выписали штраф и ему месяц домашнего ареста. Он ждет меня около подъезда.Смотрит прозрачными глазами цвета весенних ручьев, и я невольно улыбаюсь. — И как ты узнал, где я живу? — Костя сказал, — ухмыляется он так, как раньше, и от этого меня затопляет облегчение. Мы куда-то идем, куда — непонятно, но его рука властно берет мою ладонь, и я рада этому, потому что я совершенно не умею быть сильной, а власть эта мне нравится. — Ты сбежал? — Да, — не отпирается он. — Придурок, — смеюсь я, и на сердце так легко. Так легко. Мы молчим.Просто идем куда-то, по угловатым улочкам, просто идем, потому что нам сейчас не нужно ничего иного. — Ты… правду говорила? — спрашивает он.В голосе его тщательно скрываемое волнение. — Ни слова лжи, — я смотрю на птиц, раскинувших свои крылья в полете. Мы молчим.Снова.Его рука в моей руке, и это лучшее, что я чувствовала. Все хорошо.Все хорошо.Не должно быть так. Но ведь будет.