Norge

Исак,Ариэ, Юнас *Йорик. Не_бедный    Когда часы стукнули три после полуночи — он появился. Как всегда в этом своем дурацком виде, вроде как из сериала — неизменная кудрявая золотистая шевелюра, блядский индиговый взгляд из-под черной кепки, серая толстовка с подкладом овечьей шерсти, сам грациозный как лис. Все как обычно. Он скидывает тяжелое на входе, оказывается в моей кровати, греет меня дыханием, поглаживаниями, щекочет завитушками волос уши, губы, глаза… целует, и нежно-нежно, в самое ухо — «не забывай меня, Юнас, ни за что не забывай».    Как я могу, что ты… ***Школа, 14:27    Занятия кончились полчаса назад, но мы торчим в столовке. Я, Исак и Ариэ. Для друзей — Ари. Мы с Исаком голодные, родители вечно в разъездах, нам некому готовить. Ари не ест.    — Слышь, чувак, — говорит мне Исак, — тут новая игрушка вышла, ты как, вечером погонять?    Я смотрю на Ари — а ты? Как? Он пожимает плечами. Ладно. Я киваю Исаку, пока он смотрит в тарелку.    — Не против, — отвечаю, — мать звонила, еще неделю в Гималаях. Там метель жуткая, останутся на перевале, пока не стихнет. Исак кивает в ответ, у него та же хрень — его предки поехали покорять Джомолунгму. Мы только из-за них вообще способны выговорить это слово. Хотя учителя хвалят — географию мы знаем не понаслышке.    Выходим из школы, тропа расходится на две, как молния на джинсах. Исаку налево, нам — прямо.    — Ну, до вечера, приберусь немного, все же не в пещере живем, — он улыбается, и тусклое осеннее солнце проникает в его зрачки.    — Давай, брат, — пожимаем руки, толкаемся плечами. Ритуал.    — Бывай, — кивает ему Ариэ. Исак разворачивается и уходит. У них не такие теплые отношения.    — Поссорились вы, что ли? — я смотрю на Ариэ, а свет будто струится сквозь него.    — Хороший он парень, — отвечает неоднозначно. — Идем, скоро похолодает.    Он ежится в своем строгом пальто цвета самого дна океана, моргает на южный ветер, идет к дому. Я смотрю в спину Исаку, в самую середину его ярко-желтой жизнерадостной парки. И мне холодно. ***Дом Юнаса, 20:11    Вечер проходит мутно, потому что Исак притащил пиво. Ари пить отказался и ушел наверх сразу после звонка Исака. Нет, они точно поссорились. Ариэ живет у меня где-то пару лет. Его предки разошлись и поселились по разным концам страны — один в Гамвике, другой в Ставангере. Мы в Фёуске. Как раз посередине. Такое чувство, будто эта семейка поделила Норвегию на три суверенных провинции и правит теперь каждый своим куском. Когда я рассказываю подобные мысли Ариэ, он смеется своим смехом серебряных колокольчиков, и воздух наполняется их переливчатым звоном. Он живет у меня, ему присылают какие-то деньги. Я ни разу не видел, чтобы он говорил с родителями. Мне просто нравится, что мы живем вместе. И я не спрашиваю его ни о чем.    — Бро, ты должен это увидеть, — Исак плюхается на однотонный диван в моей комнате. Хотя плюхается — это сильно сказано. Он вряд ли тяжелее снежинки.    У моих родителей двухэтажный дом. Он обшит деревом снаружи и внутри. Они сделали все, чтобы даже дома оставаться в горах. Ариэ нравится, мне нет. Моя комната в подвале, там все современно, тепло и нет этих жутких пледов в орнамент всех народов мира.    Исак выуживает из сумки с принтом какой-то рок-группы поцарапанную пластиковую коробочку. Диск. Игра?    — Игра? — вторю я своим мыслям, а сам в уме поднимаюсь наверх, на первый этаж, потом еще выше, на второй, прохожу по коридору. Открываю крашеную в белый деревянную дверь в гостевую спальню.    На кровати, конечно, единственной кровати на всю комнату, сидит Ариэ. Он обязательно, всенепременно читает какую-то книгу, он вообще не любит технику, даже телефон ему купил я. «Что такое?» — спросит Ари, мягко, естественно, на полуулыбке. Он всегда рад мне. «Я просто хочу с тобой побыть» — скажу я, заберусь на белую перину прямо в джинсах, уроню свою усталую, пьяную с пива голову ему на колени, прямо под книжку, и засну…    — Юнас? —Исак смотрит на меня одичало, будто я и правда ушел. Я почему-то сижу в кресле, хотя точно помню, что собирался за чаем наверх. — Юнас, ты в порядке?    Его ладонь бессознательно тянется ко мне, но он одергивает ее, как от пламени. Или льда. Сейчас я больше смахиваю на остроугольный айсберг, чем на дружелюбный камин.    — А что? — я встаю в непонятках и снова иду за чаем. — Тебе какого чаю?    — Мне того чаю, которое пиво, — вздергивает бровь Исак и смотрит на меня как на умалишенного. — Мы сегодня играть будем, блаженный?    — Да, я только… — выхожу из комнаты, — спрошу Ари, может он будет чай.    Потом мы играем в какую-то стрелялку, пьем пиво и гогочем вовсю. Исак замечательный. Он чуть ниже меня, почти незаметно. У него серые глаза, прямые пепельные волосы и смешная манера разговаривать. Он часто вставляет такие слова как «бро», «чел» и «это круть крутецкая, Юнас». Он настоящий. С ним всегда весело. Если бы не Исак, я вообще не выходил бы из комнаты Ариэ. Порос мхом, пустил корни, окуклился, окаменел. И хоть они не слишком ладят, это не мешает мне чувствовать себя комфортно с ними рядом. Даже если мы в разных комнатах. ***Место то же, 08:34    Исак самовольно остается у меня до утра. Утром я его не обнаруживаю. Зато обнаруживаю смс, гласящую: «Там метель, хоть лыжи выноси. Уроки отменили, спи». Глянул в окно — и правда, белое все такое…    А ведь белое было уже, такое белое, что страшно. Хоть бы одно пятно, хоть что-то темнее, ярче, хоть красного глоток… Красное. Много красного. Палатки, куртки, кресты, собачьи поводки, вертолет. Потом много черного. Ночь, почти бесконечная, как единственная, как будто навсегда… Мама рядом, теплая, греет, говорит — Юнас, ты сильный мальчик, ты же мой сын, а значит, справишься. Мама никогда не давала поблажек, особенно в горах. Отец обнимал. С ним такое редко. Да ладно, что я, метель не переживу. Не в первый раз.    — А ведь после того раза мы в горы-то и не ходили все вместе, — голос Ариэ втекает в мои уши, как запах кофе со свежими ягодами. Я, видать, думал вслух. Я на кухне, готовлю тосты.    Оборачиваюсь и вижу его на лестнице, он опустил голову на локти, сложенные на перилах.    — Ты специально без майки?    — Все для тебя, мой хороший, — он манит меня рукой. Я никогда не мог ему отказать.    — А ты чего не в школе? У вас тоже уроков нет? — он на год старше меня, третий курс, у него скоро выпуск. Я на ступеньку ниже.    — Ты вчера перепил, я решил о тебе позаботиться, вот и остался, — он перехватывает меня за талию, подтягивает к себе, — ты не пришел вчера ночью, засиделся с Исаком? Чем вы там вдвоем занимались? — приникает губами к самому уголку моих губ. Дразнит.    — Обычно это ты приходишь ко мне по ночам, — я стекаю в его руках, талая вода, кубик льда в камине, я только кубик льда в камине…    — Ну, мог бы сделать исключение, — он ведет нас, как в танце, к высокому кухонному столу, аккуратно кладет меня сверху.    Звякает солонка об перечницу.    Мои пальцы, стянутые над головой его тонким сильным запястьем, сжимаются. Я едва могу терпеть.    — Ари… Ариэ… — шептать его имя, мне так нужно это, так необходимо. Я так хочу, чтобы он слышал меня, слушал, отвечал мне. Ответь мне… Ари!    — Юнас, — его теплая ладонь проскальзывает по мне, как шелковый платок, от подбородка до выемки пупка, — не кричи, Юнас. Шепота будет достаточно…    Вспышка. Ариэ целует меня на пристани, так неожиданно, так резко, так глубоко. Он счастливо улыбается и сбегает сразу за металлические опоры волнорезов. Ехидно корчит рожи оттуда. Отлив. Вспышка. Пришлось его догонять, целовать в ответ, игра — это же так весело. Вспышка. Исак морщится, когда я рассказываю ему, как неожиданно мы с Ариэ сошлись. Исак перебирает пальцы, мямлит, кивает. Он и обычно-то бледен до смерти, а сейчас стал совсем прозрачный. Будто высох. Или заледенел. Острый. Холодный. Не подходи. Вспышка. Ариэ остается с ночевкой, мы играем в игрушки, иногда целуемся, оглядываясь на дверь. Вспышка. Я наблюдаю из-за угла, как Ари ругается с Исаком, размахивает руками, кричит, никогда его таким не видел. Вулкан. Вечером он ничего не объясняет, просто раздевает меня, укутывает в свое чрезмерное тепло, накрывает с головой, заполняет, берет меня всего, как в себя, внутрь, проникает, дарит звезды…Вспышка.    Я тяжело лежу на кухонном столе. Сверху Ари. Одна рука безвольно свисает вниз, другой я треплю его волосы.    — Если мама запалит нас, она меня убьет, — мы тяжело дышим, точно в такт друг другу. Ари фырчит, как лошадь. — Эй, ты вообще бываешь серьезен?    — Если, Юнас. Если запалит, — говорит он и целует меня точно в центр солнечного сплетения. *Дом Юнаса, 02:43    Темная комната наверху. Когда родителей нет, и когда Исак перестает надоедать мне своей переходящей все границы заботой — я ночую с Ариэ. Я сплю с ним, я люблю его, я целую его, обнимаю. Я с ним. По новостям сказали — метель продлится еще три дня. Три дня абсолютного счастья. Ощущения такие, будто не сорвался в бездну. Спас собаку из-под колес. Будто что-то пообещали.    На перине под пуховым одеялом — завернутые в облако. Иногда, под страхом смерти, мы шалим и перебираемся, абсолютно голые, пить вино из отцовских запасов перед камином, укутавшись в пуховое одеяло, в обнимку. Это самые счастливые мои моменты в жизни. Я хорошо учусь, я стараюсь. Потому что я хочу свой дом. Свой камин. Свое вино. Жить с Ариэ. И ни от кого не прятаться. ***Школа, 11:00    — Чувак, прекращай уже. Ари то, Ари это, — Исак корчит такую рожу, будто сожрал васаби, — нет его здесь. Ты и я только.    — Да чего он сделал-то тебе? — я смотрю между пальцев, рисую носком ботинка первые узоры на липком прозрачном снегу. Метель почти ничего не принесла. И кончилась на день раньше, чем обещалось, украв у нас с Ариэ целый день вместе. Звонила мама, сказала, будет через два дня. Такая подстава, хоть я и рад.    — Мне ничего! А тебе? — Исак заглядывает мне в лицо, будто ищет зачатки разума. Его взгляд безосновательно печален.    — А мне-то что? Я в порядке, — искренне не понимаю я.    На другом конце пришкольной площади идут Ариэ, Ева и еще какая-то девочка. Они смеются, но я слышу только смех Ари. Я машу им. Девочки тоже машут в ответ. Золотые кудряшки забавно пляшут на ветру. Ари запрокидывает голову, кадык ходит туда-сюда от дикого смеха, этот смех отражается от всех окон и попадает точно в меня.    Я мотаю головой. Он снова не надел шапку.    — Совсем мозгов нет, — озвучиваю я свои мысли про непутевого Ари.    — Вот и я о том же, — зло сплевывает Исак, поднимается и уходит под козырек.    С неба срываются первые по-настоящему холодные снежинки.    Мурашки идут по плечу в том месте, где Исак ко мне прикасался. ***Дом Исака, около одиннадцати вечера.    Звонит телефон.    — Алло? — Исак сонный, в пижамных штанах на голое тело. Потирает глаза, заправляет шелковые ниточки волос за ухо. Они плавными струйками возвращаются на место. Это красиво, но он их ненавидит. Они не золотистые, и не кудрявые. Не такие, какие могли бы понравится Юнасу.    — Исак, это мама Юнаса, хотела узнать, он у тебя? — усталый голос измученной горами женщины трещит сквозь ненадежные провода. Исак ежится, но не от холода, переминается с ноги на ногу.    — Нет, сегодня нет. — Стыдно. Почему? Он ведь ему не нянька, в конце всех концов.    — Он не берет трубку. Хотела узнать, как он, — голос ломается на куски, как упавшая с крыши сосулька.    — Да, так же все… — Исак, держи себя в руках, щас разревешься, и она вообще с ума сойдет.    — Ты не оставляй его, ладно? Ему нужна компания…    — Как я могу, тёть… — истинная правда. Уже сто раз мог. Оставить, уехать. Перевестись. Силенок не хватило. Духу не хватит.    — Спасибо, Исак, — женщина тянет время, дышит на том конце шумно, слышится завывание ветра, и как он треплет брезент палатки, — извини, что я так поздно звоню. Доброй ночи.    — Звоните в любое время, тёть, доброй и вам, — Исак кладет трубку. Опускается на корточки, сжимает до боли виски. Стискивает зубы. Какого, мать вашу, черта… какого ж черта… *Комната Юнаса, полночь ровно    Ари сидит на самом краешке кровати. Гладит мои черные волосы. Как он различает хоть что-то в этой непроглядной тьме? Я его не вижу. Я ощущаю только его пальцы. Его тонкие пальцы пианиста. Как здорово он плясал ими по клавишам, как божественно хватался за любой едва заметный выступ в школе альпинизма. Как горели его глаза, когда родители взяли его в горы впервые. Он потом всю четверть ходил в школу с походным рюкзаком, весь в веревках и карабинах. Но ярче всего горят его глубокие синие глаза, когда он смотрит на меня… Ари, Ариэ, не покидай меня…    — Ни за что, Юнаc, никогда в жизни… — шепчет он прямо в губы, потом целует. Я и дня без этого не выживу.    — Завтра мама приезжает, опять придется прятаться, — я вздрагиваю, когда он забирается носом мне в волосы.    — Ну, мы всего лишь освободим ей стол на кухне, — шелестит он приглушенным смехом рядом с моим ухом.    — Ты расскажешь мне, что вы не поделили с Исаком? — пытаюсь я противиться возбуждению, и произношу максимально твердо.    — Вчера или вообще?    — Не уходи от ответа, — он проникает ладонью под ткань хлопковых штанов, я прикладываю ладонь ко рту тыльной стороной. Всегда так делаю, не знаю, чего я боюсь, мы одни во всем доме. Пока.    — Спроси у него, — он сжимает меня внизу, и больше я не задаю вопросов. ***07:30, день тот же    Беспринципно хлопает дверь. Я подрываюсь резко, как от выстрела, но быстро успокаиваюсь. Я в своей комнате. Ариэ здесь нет. Наверное, это он ушел в школу. Слышу поступь на ступеньках, ведущих в мою комнату. Что?    — Милый, ты здесь? — на пороге стоит мама, бледная, как метель. Ее взгляд тревожен, будто она ожидает увидеть, как на моей постели йети дожевывает мои останки и запивает томатным соком.    — Здесь, мам, — я поднимаюсь с постели и иду ее обнимать. — Вы встретились в дверях?    Она обнимает меня в ответ, ее густые волнистые волосы до пояса цвета осенней огненной листвы мягко укладываются мне меж пальцев. Отец полюбил волшебную женщину. Ариэ он мне не простит.    — С кем, милый? — звонко спрашивает она и прижимает меня так, будто она потеряла меня, четырехлетнего, в аэропорту, и вот — нашла.    Ни слова про Ари.    Разминулись, значит. ***Набережная, 16:40    — Исак, — плоский камешек летит на водную гладь, отталкивается от мелкой ряби, берет крен и уходит под воду. Жаль, отличный был камень. — Что вы не поделили с Ариэ?    Исак замирает на мгновение. Поджимает и без того тонкие губы. Потом кидает свой камень. Он делает девять прыжков и тоже тонет. Исак в этом хорош. А еще он честный.     — Бро, это так давно было, — он не смотрит на меня, он придирчиво ищет под ногами еще один достаточно плоский камушек.    — И почему нельзя просто дружить, как раньше? — этот вопрос мучает меня.    После той ссоры на школьной парковке они почти не видятся друг с другом. А мне трудно разрываться между ними.    Мы стали друзьями, когда еще говорить не умели. Наши родители тоже дружили. Все развалилось, а точнее стало разваливаться после этой их ссоры. И даже если не она стала всему причиной, я хочу поймать этот момент — самую первую точку, из которой пошла трещина, от которой моя жизнь раскрошилась как печенье. Моя жизнь с Исаком состоит из пьянок и компьютерных игр. Моя жизнь с Ариэ состоит из игр в прятки и плотских наслаждений. Это две такие разные жизни, что мне кажется, будто и я сам раздваиваюсь, разделяюсь. И меня тоже двое. Юнас-для-Исака. Юнас-для-Ариэ. Юнаса-для-себя больше не существует.    — Потому что, чувак, все вообще больше не будет как раньше, — он подходит, бережно берет меня за запястье, дергает на себя и крепко обнимает. Заглядывает в глаза так, будто я должен прочесть в них ответ, как на телесуфлере.    Разворачивается и уходит с набережной по серому острому углу побережья.    Он серый, белый, снежный, через десять шагов его почти не видно сквозь белые мушки снежинок. Если бы не его желтая парка, я бы принял его за призрак.    Я сажусь на камень, гляжу ему в спину, отсчитывая его шаги прочь от меня.    Восемь, девять, десять, одиннадцать… Холодный ветер выстуживает глаза.    Почему мне так холодно каждый раз, когда ты меня оставляешь? ***Дом Юнаса, 19:52    — Маааам, мы с Ариэ забрали ужин с кухни и идем ко мне делать уроки, не мешаааай! — кричу я маме в душ.    — Ладно, милый! — отвечает она из-за мутной стеклянной перегородки. Не знаю, слышала она или нет, но я предупредил.    Мы с Ариэ на цыпочках, похихикивая, тащим две банки пива с холодильника, два стейка со сковородки, миску с салатом, и уматываем ко мне в комнату. Уроки мы тоже сделаем. Я обещаю, мам. ***Четыре часа спустя    — Ари, отстань, — я очень хочу спать, поэтому скидываю его руку с моей талии, — уйди, засранец! Мне пришлось съесть твой стейк и выпить половину твоего пива, потому что ты, видите ли, перехотел!    — Я не заставлял тебя, — шепотом смеется Ариэ, продолжая свое постыдное действо, — мог бы оставить.    — Не мог я оставить, мама бы волновалась, почему ты не поужинал, — я уже проснулся, но упрямо говорю носом в подушку. Пусть помучается, а то, что это я такой доступный.    — Юнас, милый Юнас, ты бы знал, как я хочу остаться… — вдруг резко меняет тему Ари и утыкается макушкой в мое плечо. Я оборачиваюсь.    — Оставайся. Мама же ушла спать, мы слышали. До утра не тронет. А там и в школу пора.    Он качает головой, не поднимая взгляда. Покажи мне свои иссиня-черные глаза, Ариэ, я так скучаю по ним…    — Нет, ты же знаешь, мне придется уйти однажды, — а, ну да, выпуск, чтоб его, вышка потом, — ты тоже должен двигаться вперед.    — Я догоню тебя, — перекидываю руку назад и глажу его по мягким шелковистым волосам, — обязательно догоню.    Потом я проваливаюсь в сон и уже не слышу, как Ариэ меня покидает. ***Дом Юнаса, 8:00    Мама безмерно рада, что мы слопали оба стейка. Я, уже в одном ботинке, укоризненно смотрю на Ариэ, который ждет меня в дверях. Он пожимает плечами и лыбится. А я тебе говорил, засранец.    — Мы ушли! — кричу я матери.    Она напевает что-то на кухне и не выходит нас проводить. ***Школа13:10    — Математичка — гнида! —пережевывая пирожок с картошкой, сокрушается Исак. Совершенно безосновательно.    — Она просто делает свою работу, — мягко урезонивает Ариэ, и я с ним согласен. Не она виновата, что Исак не делает домашку.    Мы редко собираемся вот так втроем, я почти счастлив. Исак сидит справа от меня, Ариэ слева. Я между ними, и мне тепло. Ветер сегодня северный, а к вечеру снова обещали метель.    — Приходи ко мне вечером, сделаем доклад на завтра вместе, — приглашаю я Исака, — может, хоть завтра у тебя все учителя будут нормальными.    Я смеюсь, Ариэ пихает меня в плечо и тоже хохочет. Я наваливаюсь на Исака, он подхватывает наше веселье. И все как будто опять как раньше.    — Я пас, — произносит Ари так, будто это ничего не значит.    — Какого черта, чувак, — все еще улыбаюсь я и откусываю свой пирожок. — У тебя планы какие-то что ли?    — Я свободен вечером, — сообщает Исак, набрасывает капюшон, встает и потягивается.    Но я жду ответа от Ариэ. Под козырьком кепки его глаз не видно, но я знаю отчего-то, что они потемнели до черноты.    — Меня позвали, — он дышит в шарф, в зеленый шарф, который связала ему моя мама. — Мне пора.    Звенит звонок, и мы расходимся. ***Дом Юнаса, 17:19    Исак заходит в прихожую, весь в снегу, так, что его желтая парка белая абсолютно.    — Ты как с гор спустился, — я отряхиваю с него снег, он сыплется мелкими зернами на коврик, устраивая маленький снегопад.    — Ну, почти, — непонятно сообщает он. — Я щас вроде как отца Ариэ видел. И что ему вдруг тут понадобилось?    Я замираю. Так вот, кто его позвал.    — Как что, у него тут сын вообще-то, — мы идем через кухню, где мама снова что-то напевает. Отец возвращается завтра, у нее приподнятое настроение.    — Здравствуйте, — громко здоровается Исак. Мама поворачивается и расцветает еще больше. Чего это она.    — Привет, Исак! Ты к нам с ночевкой? — она подмигивает ему, совершенно сбивая меня с толку.    — Только если накормите, — нагло вскидывает голову мой непутевый друг, мама хохочет, я уволакиваю его в свою комнату.    — Мы ушли делать доклад! — кричу я ей напоследок. Зуб даю, через час она принесет гору еды и будет трещать с Исаком. Уже в комнате устраиваю ему допрос, — с каких пор вы с моей мамой лучшие друзья?    Исак скидывает сумку, достает небольшой ноутбук, включает.    — С тех пор, как ты замкнулся на себе, бро, — сурово произносит он, и я ощущаю в этом сухую неопровержимую правду. И она сдавливает мне горло.    — Не неси чушь, — отмахиваюсь я, но тиски не слабнут, — какую тему ты выбрал?    До полуночи мы действительно делаем доклады. Ариэ так и не появился, у меня такое чувство, что он меня бросил. Умом-то я понимаю, что ему надо встретиться с отцом. Ариэ любит отца. Именно он настоял на том, чтобы брать нас с Ариэ в горы. Именно благодаря ему мы стали чуть ближе, чем вообще-то дозволено. Именно после той жуткой, ледяной ночи в палатке на высоте в две тысячи метров, Ари признался, что любит меня. И я ему — тоже.    Я ощущаю поглаживание на волосах, щеке, шее. Сердце заходится, как ненормальное, я неосознанно улыбаюсь. Когда я успел заснуть? Где-то между четвертым и пятым параграфом… Но он пришел, он вернулся ко мне. Никогда не думал, чтобуду так бояться его потерять… Его не было всего один вечер, а я так соскучился. Я тянусь к нему, не открывая глаз, обнимаю, запускаю руки в мягкие волосы, он целует меня…. Ари…    Стоп. Я резко распахиваю глаза. В сантиметре от меня внимательными серыми глазами за мной наблюдает Исак. Ариэ нет, и, кажется, не было никогда.    — Исак, я… прости, я задремал, ошибся… думал, это Ариэ вернулся… — я отпускаю его, сажусь на стул. Я не в силах поднять на него глаза. Наверное, он ненавидит меня вдвойне. За то, что поцеловал его. И за то, что спутал с Ариэ.    Исак опускается передо мной на коленях. Без спроса целует меня, настойчиво, почти жадно. Он теплый и вкусно пахнет. Он живой, я ощущаю, как его ладони сжимают мои плечи. Он очень, очень этого хочет. Меня ошпаривает осознанием секунды через три. Мне горячо. Так горячо. Настолько горячо мне давно не было. Я люблю Ариэ, но это другое. Это страсть, вожделение, чистая похоть…    Исак отстраняется. Я покрываюсь льдом.    — Всегда будет Ариэ, да? — его серые глаза подернуты влагой, губы дрожат.    Кажется, если я сейчас отвечу ему, он расколется на тысячи мелких кусочков и разлетится по свету, как зеркало Снежной Королевы.    — Ты же знаешь, — я снова опускаю взгляд. Мне почему-то жутко холодно, я хочу, чтобы он обнял меня и согрел. Так одиноко мне никогда не было. Я мокрый, старый, дырявый ботинок. А он — камин.    Исак обреченно вздыхает.    — Где он, твой Ариэ? — задает Исак непонятный вопрос. Как где? На встрече с отцом. Скоро вернется. Но я молчу, пусть говорит. — А я здесь, Юнас! Я вот он! — он трясет меня, будто я могу не понять просто так, — я же всегда рядом! С тобой! Я же…    Он снова вздыхает, поднимается и собирает вещи. Я молча наблюдаю за ним, а потом до меня доходит.    — Куда ты? Ночь же! Метель! Куда ты собрался? — я напуган. Исак, не пугай меня так!    — Болван, — он треплет меня по волосам и грустно улыбается, — в гостевой переночую, твоя мама мне там постелила.    — А если Ариэ вернется?    — Не вернется, Юнас. Ари не вернется, — Исак потирает усталые глаза и выходит.    Меня снова накрывает ощущением липкой безоговорочной правды. *Комната Юнаса, глубокая ночь, между двумя и тремя часами    Ариэ не возвращается. Ни на завтра, ни через день. Проводит время с отцом, они ведь так давно не виделись, сначала думаю я. Оправдываю его, нахожу причины. Лгу. Он не приходит через неделю, через две. В этой бездонной пустоте без него, в этом узком ущелье, на самом дне, среди холодных острых равнодушных камней, сжимающих меня с каждым днем все сильнее, задыхаясь и паникуя…я осознаю простое и ясное — он не вернется. И начинаю вспоминать.    Исак никогда не говорил с Ариэ. Мама никогда не говорила с Ариэ. Они даже не здоровались. Я всегда просыпался один. Ари всегда уходил, если кто-то оказывался рядом. Два стейка, оба съел я. Два пива. Тоже пил я.    Я вскакиваю и иду рыться в ящиках. Переворачиваю все, что может спрятать, утаить, укрыть. Достаю, трясу, открываю, рву. Ничего. Ничего нет.    Я. Всегда. Был. Один.    Финальное — «меня позвали, мне пора», и от Исака — «Ариэ не вернется, Юнас».    Холод, снег, метель. Вся моя жизнь — одна сплошная зима. ***Школа, 14.00    Я вызываю Исака на серьезный разговор. Жду на парковке для велосипедов, перебирая пальцы. Мне очень, очень, очень тревожно.    Исак появляется из-под таблички Exit, как обещание. Или предзнаменование. Он спрятал нос в оранжевый шарф. Который ему связала моя мама.    — Чего тебе? — зло кидает он мне в лицо, как снежок. Ну, да. Я не говорил с ним четыре дня. Обиделся.    — Ариэ ведь нет больше, да? — рублю с плеча, потому что больше нет никаких сил носить это в себе.    Исак поднимает на меня безумный взгляд.    — Ты… Как ты?..Неужели?.. — он запинается, он ищет что-то глазами на уровне моей груди, он пытается сказать что-то еще, но слова разбегаются, как мальки на мелководье.    — Исак, — я подхожу ближе и заглядываю ему в лицо совершенно спокойно, — Ариэ умер, да? Погиб в горах, верно?    Исак снова смотрит на меня. Его серебристые глаза блестят, на ресницах налипли мелкие снежинки. Он принц из сказки.    — Идем, прогуляемся, — он тянет меня за руку, и я покорно иду за ним.    Всю дорогу он молчит, и я не мешаю ему собирать мысли в кучу. У меня на это ушло четыре дня. Мы приходим на набережную, конечно, куда ж еще. Это наше любимое место. Мое, его и Ари.    Исак садится на большой валун, серый, белый, черный. Поднимает камушек у ног, кидает в реку. Мелкая точка скользит по первому тонкому льду. Река остановилась.    — Как ты понял? — говорит Исак реке, мосту, волнорезам. — В смысле, я два года не мог до тебя достучаться, чел.    На свинцовую гладь летит еще один камушек.    — Фотографии.    — Фотографии?    — Да, он же без конца нас щелкал, ты помнишь. Я не нашел ни одной чертовой фотографии за последние два года. И это значит, либо Ари забросил фотоаппарат, во что я с трудом верю, либо он…    — Сдох, — почти смеется Исак. Он уже пережил это. И в состоянии шутить на эту тему. Я пока нет. — Этот чувак всегда говорил, что сдохнет за свою камеру.    — Да, — я подхожу к нему, присаживаюсь рядом, касаюсь плечом. Стань мне опорой. — Расскажи мне, Исак. Расскажи, как он умер. Я ни черта не помню.    Исак сверлит взглядом лунки в потрескавшейся глади реки. Он молчит минуту, две, три. Изо рта наконец выходит теплый густой пар.    — Два года назад его отец вновь решил идти в горы. И утащить вас с собой. Ариэ прыгал от счастья, ты помнишь, он так любил эти чертовы горы. Так вот, он уже сидел на рюкзаках, когда твоя мама вдруг услышала где-то по прогнозам, что там будут осадки, немного, но все же. И она попросила тебя не ехать…    — Я помню, отговаривала. А в итоге сама со мной поехала. И отец.    — Да. Ты спрашивал, что мы с Ариэ не поделили тогда… Тебя, Юнас. Мы не поделили тебя. — Очередной камушек прочертил дугу в морозном воздухе, пробил корку и ушел на дно. Исак всегда был в этом хорош.    — Меня? Зачем вам было меня делить?    — Я умолял его тогда, на парковке, не брать тебя с собой. Говорил, что это опасно, что вы можете погибнуть… — Исак повторяет свои мысли, будто не услышав вопроса, — он только отмахивался тем, что я не хожу с вами в горы, не люблю их как выи ничего об этом не знаю.    — Резонно.    — Ну, может быть. Только вот я тоже тебя любил, и мне было плевать, что случится с Ариэ, но ты…тебя я должен был сберечь… — его голос ломается. Он подбирает ноги к себе и утыкается лицом в колени. Он хрупкий такой, кто бы его сберег.    Я стою на обжигающем ветру и молча осознаю. Вот оно как все. Почти равнодушно, будто и не про меня вовсе.    — А потом, — Исак снова поднимает ледяной взгляд на реку, — вы вернулись. Но уже без него. Была метель, пурга, почти буря. Он оторвался от группы, и его не нашли. Все замело, и мело еще три дня потом. Его родители развелись, разъехались. Не справились с горем. А ты придумал себе красивую сказку и жил в ней. Примерно так.    — А его отец тогда… зачем он приезжал? — сейчас-то мне это к чему?    — На могилу, Юнас. В тот день было ровно два года, как Ариэ не стало. До меня тоже потом только дошло.    Понимание, воспоминания, принятие — все это накатывает, как теплые волны на океанский берег, как прилив. Я будто всегда знал, что это так. Каким бы реальным не казался Ариэ в моем доме, в моей комнате, в моей постели, я будто всегда знал, что его нет на самом деле. Что это все призрак. Фантом. Выдумка. Прости меня, Исак.    — Почему вы все молчали? Зачем позволили мне выдумать его? Я, наверное, выглядел очень глупо временами.    — О да, по-идиотски, надо сказать. Накрывал стол на троих, советовался с пустым местом, протягивал пиво кому-то. Ты же совсем в себя ушел, когда его не стало. Родители отвели тебя к психиатру. Он сказал, что ты здоров и функционален, это просто сильный шок, защитная реакция, что выберешься сам, сам все поймешь. А мы просто не должны тебе подыгрывать, но и форсировать не стоит. Ты все примешь, когда придет время. Видимо, пришло.    — Бедная моя мама, — я хватаюсь за голову, представив себе этот двухгодичный кошмар, в котором она жила.    — Бедный я, — бесцеремонно заявляет Исак, — она хоть в горы уезжала. А я с тобой нянчился целыми днями. Все, увольняюсь к чертям!    Он встает, счастливо улыбается, протягивает руки к небу. Я подхожу сзади, обнимаю его так крепко, как только могу через теплую парку. Он жаркий, он пахнет солнцем.    — Юнас? — он разворачивается и берет мое лицо в прохладные ладони, — Ты как вообще? Мы-то это пережили, а для тебя он считай вчера погиб.    Я мотаю головой. Нет. Для меня он тоже давно умер. Просто я не мог его отпустить. И сейчас, наверное, не смог бы. Он отпустил меня сам. Все-таки, он был замечательным, наш Ариэ…    — Со мной хорошо все, — я обнимаю его, кладу голову на плечо, все же, он совсем немного ниже меня. — Теперь все хорошо.    На другом берегу застывшей реки, куда не долетит ни один наш камушек, в своем иссиня-черном пальто, стоит Ариэ. Он счастливо улыбается, лучится, светится. Он машет мне рукой на прощание. Мы провели много замечательных моментов вместе.    Мы были вместе дольше, чем отмерила жизнь. Я всегда буду любить его.    Призрак Ариэ схлопывает руки над головой и обращается птицей, огромным белым орлом. Ярким пучком света он взмывает в небо и растворяется в снежной пыли.    Прощай. Я люблю тебя. Я тебя не забуду.    Исак прижимает меня крепче.    Я остаюсь жить. ***Комната Юнаса, следующие четыре дня    Я в бреду. Я точно в бреду, потому что Ари снова здесь. Он говорит мне, какое я ничтожество, раз заболел на высоте менее чем ста метров над морем. В общем-то, я с ним согласен, вот только… какого черта ты тут делаешь, мать твою? Мы же довольно эффектно и драматично попрощались? Он округляет глаза и нагло, в своей манере, заявляет, что я отправлюсь за ним следом, если сейчас же не возьму себя в руки. И я беру.    Я же никогда не мог ему отказать.    Оказывается, я постыдно простыл. Запустил и теперь вальяжно разлегся с воспалением легких. Ариэ, кем бы он ни был — призраком, спустившимся надавать мне пинков, или плодом моего температурного мозга, был прав — я ничтожество. А вообще, давно пора в горы. Вот уж где точно — не убьет, значит, сделает сильнее.    Я кашляю концентрированной болью, довожу маму до ужаса, и совсем не вижу Исака. На все мои вопросы, куда подевался мой последний живой лучший друг, мама только грустно опускает глаза. Значит, она ему звонила. Значит, он не приходит намеренно. Исак, какого, черта? Ты нужен мне!    Нужен мне, нужен мне, нужен.    Под тремя одеялами жутких расцветок я мерзну так, будто меня окунули в жидкий азот. ***Дом Юнаса, 20:50, после лихорадки    Пиииииип. Пииииииип. Пиииииип.    Исак не берет трубку. Не ходит в школу. Я тоже не хожу, но мне приносили домашку и доложили. Ладно, я слег с бронхитом, но ты-то где?    После недолгих мутных размышлений я решил, что через болезнь организм в агрессивном режиме выгнал всю гниль стресса и негатива, копившуюся во мне два года. Потому что я ощущаю себя как первый человек на земле — чистым, всесильным и свободным.    И мне позарез нужен мой друг, пахнущий солнцем. Когда закончится мое заключение, я его из-под земли достану. Хоть это и не совсем мой профиль.    Заключение затягивается. За окном переменной облачностью, километровыми осадками и перепадами температур как-то незаметно пролетает три месяца.    И настает весна. ***Дом Исака, 21:42    Пусто. Никого. Да даже если б был кто-то, какая разница. Я просто обязан с ним встретиться. Пора вылезти из шкафа.    Калитка, не заперто. Три ступеньки. До-Ре-Ми. На Фа должен быть звонок. Он трезвонит птичьей трелью, и я почти расстраиваюсь. Исак смотрит на меня из-за мелкой сетки, и я прямо вижу, как он сдерживается, чтобы не протереть глаза. Нет.    Я не наваждение. Я и правда здесь.    — Юнас? — спрашивает он для верности.    — Да, — не сомневайся.    Мы идем по коридору, сворачиваем влево. Там маленькая гостевая. Он собирает на ходу пустые пачки, бутылки, банки из-под газировки.    — Это не пещера, Исак. Это помойка, — я расчищаю себе свободное место на кресле.    Исак краснеет. Мы знакомы слишком давно, чтобы такое от меня ускользнуло. Он, наконец, прекращает косметическую уборку, садится на стул напротив. Сжимает пальцы на сиденье.    — Ты… чего пришел? — он искоса глядит на меня, пытаясь спрятать, как он счастлив меня видеть. Глупенький.    Он такой худой… я все проморгал. Он — как хрусталик. Тоненький, изящный, хрупкий. Серые глаза, прямые пепельные волосы, узкие плечи, острые скулы. Я, и правда, идиот.    — Я пришел, потому что не пришел ты. Ни разу, пока я болел, — это просто факт, но он обжегся и вонзил в меня клинок своих стальных глаз.    — Мир больше не крутится вокруг тебя, Юнас. Ты не заметил, но жизнь не остановилась за эти два года. Я другой, у меня есть своя жизнь.    Это тоже просто факты. Но теперь обжигаюсь я. Он прав. Неоспоримо прав. Только я один топтался на месте все это время.    — Можно мне с тобой? — я осторожно протягиваю к нему ладонь. Он дергается, как недоверчивая дворняга.    — Куда со мной? — любопытство сильнее злобы. Доброта сильнее смятения. Я сильнее его страхов.    — Дальше, — я сажусь перед ним, кладу ладони ему на бедра и легонько сдавливаю. Он мелко дрожит.    Этот взгляд не спутать ни с чем. Эта текучая ртуть, он отогревается от спячки, в которую впал с моей амнезией, он горит внутри, в серых глазах пляшут озорные огонечки, но оболочка еще сопротивляется жару. Исак отстраняется.    — Чувак, ты чего… — он ставит последний заслон перед моим напором. Но я помню тот вечер в своей комнате, когда я перепутал его с Ари. Я был не в себе. Но с ним-то все было в порядке.    — Я пришел тебе ответить. Я бы сказал по телефону, но ты не брал трубку.    — Ответить? На что ответить? — Исак испуганно смотрит на меня. Так испуганно, что хочется тут же его успокоить, сказать, что бомбежка закончилась, завтра победа и мирное небо над головой.    — На твое признание. Ты же сказал, что любишь меня. Или это не было признанием?    Даже он не смог бы солгать на это. Исак слишком честный.    — Было… — его серебристая челка падает на глаза. Он старается изо всех сил, чтобы я не увидел, как он покраснел. Но он краснеет до самых плеч.    Я счастлив. Я так неудержимо счастлив. Приходится почти насильно сдерживаться, чтобы не напугать его вновь. Но я ожил, во мне все кипит, всего через край, в переизбытке. Хочется делиться, выплескивать, отдавать.    Я ловлю себя у его уха, за покусываниями, какими-то безумными шептаниями — «мне так холодно без тебя», «согрей меня», «я больше не хочу снега». Он весь сжался, укутался в тонкую серую футболку, в свое освоенное, привычное одиночество.    Я заглядываю ему в лицо, будто падаю в сугроб. Серое, белое, искры.    — Исак, я это зря? Мне уйти? — никогда прежде не был таким серьезным.    Он запрокидывает голову и сдавленно воет, как от боли, перехватывает мой затылок и дергает на себя. Я успеваю только вскрикнуть «Ой!», а потом не успеваю ничего, потому что дальше — только его губы. ***Дом Исака, пол в гостиной, 22:30    Исак лежит сверху, на моем плече, и молчит. Почти не дышит. Я спокоен, как никогда, перебираю его мокрые волосы на затылке и размышляю над тем, как интересно получилось. Вот что, оказывается, испытывал Ариэ, когда мы занимались любовью. Я тогда и не думал, что может быть по-другому.    Мой серебряный принц был горячим и податливым, как сталь в плавильне, как первый рыхлый снег. Я никогда, наверное, не выкину из головы его тонкие стоны, узкие пальцы, хрупкие плечи. Какое счастье, что мне не придется с ним расставаться. Никогда. Из его кратких предложений пропали все защитные «бро» и «чел», им на замену пришли «Юнааас» — на жарком выдохе, «хороший мой…» — когда запыхался, и простое лаконичное «Ааррхх…» — в финале. А еще я и представить не мог, что вспотевший любовник так сладок на вкус. ***Дом Юнаса, вторник, 17:44    — Мама? — я ищу ее, потому что мне надо ей сказать.    Оказывается, вернулся отец, и они в обнимку обсуждают что-то у камина. Я иду мимо кухни на любимые, родные голоса. Они пьют вино, и, кажется, абсолютно счастливы. Нет. Вот сейчас будут абсолютно.    — Мам, пап. Я… любил Ариэ.    Они поднимают на меня встревоженные взгляды, переглядываются друг с другом.    А, так, наверное, не совсем верно. Сейчас.    — Но он умер. Умер в горах. Я наконец-то это вспомнил.    Я падаю на диван между ними. Мама целует меня в макушку, отец протягивает мне вина. Я делаю один маленький глоток и возвращаю ему. Кажется, все нормально.    — Это ничего, что я любил его?    — Ты рассказывал нам, — вдруг сообщает отец, его голос почти незнаком мне, так давно мы не виделись, но теплые воспоминания и кровь говорят мне, что мы близки как никогда, — когда его не нашли. Ты много плакал и говорил, хм, о вас. Что ж…    — Мы рады, что ты вернулся к нам, — мама улыбается, прижимает меня к себе, гладит по волосам.    Господи, как же я их люблю.    — Кто следующий? Исак? — шутит отец. Я знал, что они обрадуются, я ведь ожил. Но мне немного тревожно от его проницательности.    — Почему бы и нет. Маме он нравится.    — Ну, его мы хотя бы можем обнять, — заявляет отец и обнимает почему-то меня.    Меня вдруг окунает в осознание того, что я ведь тоже, тоже могу его обнять. Прямо сейчас. Через минуту. В любой момент. Это такое оглушительное всемогущество, что почти страшно.    Они чокаются бокалами и продолжают обсуждать грядущую экспедицию, будто ничего не случилось. Но я их знаю. Напьются сегодня от радости, опять придется закрываться в комнате от приступов неуемной родительской нежности.    Я иду к телефону и бессознательно набираю номер. На том конце треск, шум, чертыханья. Я улыбаюсь.    — Да? — сонный голос. Он хрустит и потрескивает, как дрова в камине. Мне, наконец, тепло.    — Мне надо сказать тебе кое-что, — еле сдерживаю восторг, меня колотит от счастья.    — Срочно? А то у меня тут…    — Я люблю тебя, Исак.    Ступор. Молчание. Тишина. Закусываю губу. Не томи меня.    Вздох, шум, всхлип.    — Исак?    — Я так долго этого ждал, что почти не верю…    — Исак?    — Ммм?    — И ты меня?    — И я тебя, Юнас. Очень.