Пустышка

Солнце уже практически полностью занырнуло в бездну морской полосы. Вечер стал прохладнее и свежее, а Тобирама всё целовал и целовал Учиху, будто бы пытаясь выпить того до дна. Линия горизонта на одно мгновение вспыхнула огненным заревом и тут же потухла, окончательно погрузив летние степи в сумрачную мглу. Природа окунулась в сонливость, замолчали стрижи, утихла река… Изуна блаженно жмурил веки и запрокидывал голову, благосклонно разрешая сухим и тонким губам ласкать свою шею, свои ключицы и скулы. Он едва ли осознавал действительность, откровенно забывшись, будто бы невольно потеряв себя самого. Ночь укрыла всё живое плавно и нежно, словно вуаль... Сердце не тревожило теперь ничего: ни холод, ни волнение — Тобирама с лёгкостью окутал его собой, обвил своими тяжёлыми, сильными руками, собственнически спрятав от всего, что могло навредить. И пришёл в себя Изуна только в тот миг, когда лицо Тобирамы стало заметно белее в блеклом лунном свете. — О, Ками!.. — тут же опомнился он, вздрогнув в его объятиях. — Мой дорогой нии-сан наверняка вернулся. Я должен идти… Тобираме хотелось несдержанно, по-волчьи рыкнуть. — Нет, — с какими-то безмерно настойчивыми интонациями в голосе отрезал он. — Я не хочу отпускать тебя к Мадаре. Изуна лишь улыбнулся на это, спрятав от Сенджу блестящий взгляд. — Но брат сказал мне быть в поместье до заката… — сонно прошептал он, потирая ладонями разрумянившееся лицо. Тобирама только прислонил его ближе и крепче обнял рукой. — Нет проблем, — ответил он тихо, словно опасался потревожить эту волшебную счастливую идиллию. — До заката у нас ещё целая ночь, утро и день. Ответом ему стал лишь едва слышимый смех. И усталый зевок, скрытый в ладони. «Думаю, нии-сан не обидится… если я один раз немножечко… задержусь…» — подумал так Изуна, глубоко, умиротворённо вздохнув. А затем, поддавшись истоме и доверчиво прислонившись к широкой груди Тобирамы, тут же уснул. И Тобирама пропал окончательно.

***

На дворе стояла лунная, но отнюдь не спокойная ночь. — Он пропал! Пропал! — голосил кто-то на всё село, бегая из проулка в проулок. — Окончательно! Все представители сильнейшего в мире клана — Сенджу Ичизоку — понимали: лидер под вечер удачно опохмелился, а потом узнал что-то крайне неприятное, посему и такой беспокойный. Именно по этой причине Хашираму никто не трогал, деликатно попрятавшись по домам и вежливо заперев двери на все замки. А тот уже в который раз проверил отпечатки чакры по всей территории клана, для верности заглянул во все закоулки и мусорные баки, зачем-то сунул нос под лавку. И напоследок впал в лютую депрессию, скукожившись на этой же лавке, словно бездомный. Тобирамы не было нигде. Мадара тем временем тоже не терял времени зря и упоённо рыдал в рукав. Луна осветила его печальный, всхлипывающий силуэт и маленький листок бумаги, слегка скомканный и влажный от слёз. Написано было педантичным почерком: «Дорогой нии-сан, — ласково говорил голос Изуны с ровных строчек. — Если ты вернёшься с собрания и вдруг обнаружишь вместо меня эту записку, не волнуйся. Я знаю, что обязан возвратиться до захода солнца. Однако в противном случае не бранись, ведь у меня есть оправдание — я уже взрослый мальчик! — иероглифы были наведены по нескольку раз, чтобы Мадаре стало ещё больнее. — Попей чая и ложись спать, ни о чём не беспокоясь. С любовью, твой Изуна». — На кого?.. — выл Мадара, в ноту подпевая дворовым псам, страдающим при луне. — На кого ты меня оставил, отото?! Сквозь боль горькой потери он хотел мстить (очень жестоко, по-учиховски мстить!) тому самоубийце, который посмел отобрать его единственную ненаглядную отраду. Найти бы только его!..

***

Тобирама был дома, вернувшийся поздним утром. И сейчас стоял у кухонного стола, методично шинкуя пучок засушенной мяты. Так-то, из фармацевтических соображений, она ему была, в принципе, без надобности. Однако настой, который бы блокировал убийственное амбре, когда брат возвращался домой позднее обычного, нужно было приготовить в кратчайшие сроки. Иначе Тобирама в конечном итоге досадно удохнётся, лишь опрометчиво поздоровавшись с Хаширамой одним прекрасным утром. Высыпав из кисета измельчённые листья боярышника, он подмешал их к взвеси и уже обыденно потянулся к судку за аманатто. Тягать сладости за работой Тобирама, вообще-то, не привык. Но те были такими вкусными, что просто не оторвёшься. Сенджу никогда не подозревал до этого, что питает слабость к вагаши. Да и к еде, в общем-то, относился с лёгким равнодушием, даже официозностью — для него она была лишь средством, чтобы оставаться работоспособным. Однако Изуна его в этом быстро разуверил, при этом даже не использовав фраз. Тот оставил ему немного бенто перед печальным, нежеланным, но вынужденным расставанием. Изуна вынырнул из дремоты, только лишь забрезжил рассвет; и Тобирама понимал, что целой бессонной ночи ему оказалось мало, чтобы вдоволь им надышаться и насладиться. Данная ночь, пахнущая сладостью и звёздами, обязательно станет одним из самых счастливых его воспоминаний — это Сенджу знал наверняка. Но ему всё равно было недостаточно — когда пришло время вернуть Учиху его клану, он этого эгоистично и ревниво не хотел. Да, он много раз невозмутимо говорил: «До встречи». Однако сумел разжать ладони лишь множество минут спустя. Мог ли Тобирама знать, что это будет так предательски сложно — прекратить целовать того, кого любишь? Он видел своими глазами, как Изуна таял в его объятиях и тоже стремился к нему всей душой. Поэтому отпустить его в туман промозглого утра казалось непозволительным кощунством. Но, в конце концов, солнце взошло окончательно, вишнёвое, огненно-яркое. И его багряным светом планета красочно намекнула им двоим, что может трагически сгореть в ревущем пламени ярости, если вдруг лидер Учиха Ичизоку, хватившись Изуну, заподозрит в этом врага. Именно в тот момент, глядя вслед торопливо ускользающему Учихе, Тобирама дал себе твёрдое слово, что рано или поздно окончательно выкрадет Изуну у Мадары, и пусть тот хоть локти себе отгрызёт. Сенджу самодовольно усмехнулся этой мысли, вновь потянувшись за аманатто. Как вдруг за плечами раздался резкий грохот, немного его озадачив. Хаширама выпрыгнул из-за угла кухни внезапно, как чёрт из табакерки. — Слушай, отото! То, что ты на целую ночь убежал, точно неспроста, — до абсурда живенький, тут же выдал он, как-то нелепо поиграв бровями. Тобирама напрягся. — Давай, признавайся, — стал подначивать старший брат. — Хотя… я ведь и так всё знаю! «Он знает?!» Хаширама медленно приблизился к нему со спины, хитро щурясь и улыбаясь, как лис. Тобирама стал белее мела, не представляя даже, какие слова можно подобрать, чтобы объясниться. — Ну же, говори! Как её имя? — несдержанно вдруг потребовал старший, заранее его перебив. — Е… её?.. — слегка заторможено протянул Тобирама. И неожиданно осознал кое-что очень важное. «Точно». Изуна — парень. Он парень. Не девушка. А Тобирама даже не обратил на это особого внимания, хотя поклясться был готов, что ранее ни разу не замечал за собой тяги к... мужскому полу, да. Тобирама понял это только сейчас — с невероятно, просто нездорово поздним зажиганием. То, каким было тело, пусть и желанное, младшего Сенджу, видимо, волновало не очень. Душа Изуны показалась ему намного важнее и желаннее, нежная, покладистая, светлая. — У неё очень красивое имя, — вдруг ответил он, улыбнувшись на удивление мягко. — Но тебе я его не скажу. — Это почему?! — воскликнул, почти обидевшись, Хаширама. Он потянулся к коробке за онигири, чтобы тут же заесть душевную рану, которую гнусно нанёс ему Тобирама своими секретами. — По кочану, — сухо отчеканил тот. — Вдруг она тебе тоже понравится? Хаширама непонятливо похмурился. Тобирама же взял несколько склянок и направился затем куда-то на улицу, как-то подозрительно пританцовывая на ходу. — Бе-бе-бе, — подразнил его в спину старший совсем не по-взрослому и совсем не по-лидерски, уверенный, что его не услышат. И отхватил от рисового шарика за раз половину. Тут-то в голове и случился непредвиденный взрыв. Глаза Хаширамы выпучились. Память взбунтовалась и вдруг целиком опрокинула его в далёкую пучину воспоминаний, когда он, как бамбуковый побег, был ещё очень-очень зелёный. — Господи, какая вкуснятина!.. — поражённо просипел Хаширама, будто попробовал на вкус не онигири, а сладость Божьего Проведения. — Как это вообще?.. Где ты нашёл такое божественное онигири, Мадара? — Ах, э-э-это... — горделиво протянул Мадара с деланным безразличием, сидя рядом на краю отвесной скалы. — Не нашёл, а честно заслужил, — поправил он Хашираму, тоже взяв себе из коробки сразу два. — Отото мне налепил. — Но оно же вкусное, как манна небесная! — с полным ртом прочавкал тот, набивая за щёки всё больше и больше. — Даже мамка такие не делает! А она в этом спец! — он оперативно заработал челюстями, как хомяк. — Я готов есть это бесконечно, пока меня не разорвёт! И это будет самая прекрасная смерть, которую только можно придумать! — Угомонись, жлоб! Мне оставь! — гаркнул на него Мадара, резко выхватив из рук судок. — Сколько лет твоему братишке? — поинтересовался Хаширама, интонацией выражая своё высочайшее почтение. — Семь, — вдруг с лаской ответил Мадара, слегка улыбнувшись. — Но готовит мой Изуна на уровне с Боженькой! Бытие, нечаянно перепутав местами настоящее и прошлое, теперь резко вернуло всё по местам. Хаширама проморгался и поспешил закрыть рот, из которого уже успел вывалиться неждожёванный комочек риса. — Интересный вкус… — задумчиво пробурчал он, потянувшись к тормозку, что притащил с собой Тобирама. Сенджу, развязав крепкий узел, отвернул кусок ткани. И озадаченно хмыкнул, не зная, что думать. На внутренней стороне лоскута был схематичный маленький веер в красном и белом цвете. — Ограбил кого-то, что ли?.. — пожал плечами Хаширама и с аппетитом продолжил жевать.

***

Мадара старательно изображал религиозный взгляд великомученика, недвижимо сидя во главе стола. Даже пузырёк валерианы (залпом выпитый с бутылкой саке) не помогал. Мало того, что он жутко переволновался, когда Изуна объявился в доме лишь под утро. Так ещё и подчинённые, уставшие, вероятно, чистить курятники и копать огороды, вдруг разом решили взбунтоваться. Мадара отстранённо посмотрел влево. — Мадара, хватит медлить! — облепили его члены совета, как мошки. — Они там уже три поколения понарожали, пока ты здесь плюшками балуешься! Покойный Таджима давно подземную пещеру пробурил, так лихо он переворачивается в гробу от твоей политики! Мадара вздохнул и посмотрел вправо. — Лидер-сама, а вдруг засада?! Вдруг они уже в кустах сидят за забором?! — нервно истерили новобранцы, сжимая рукояти мечей настолько ответственно, что там оставались вмятины, как на тесте. — Надо срочно выступать! За это время Сенджу определённо проработали стратегию!.. Мадара вздохнул опять. Оставалось лишь смотреть прямо. — Я уже шаринган с месяц не использовал, лидер-Мадара-сама! — звонко голосил какой-то энтузиаст школьного возраста, прыгая за спинами остальных, потому что не вырос. — Вдруг он у меня атрофировался?! Мадара зажмурился. Нет, ну что за напасть. Назад, что ли, обернуться? Хотя, он был уверен, и там его не оставят в покое. Народ у него был горделивый, мнительный и воинственный. Взрывоопасное, конечно, сочетание, но что уж тут попишешь. — Тишина! — вдруг неистово прогремел Мадара, ударив кулаком по столу (ласточку, пролетавшую за окном, мигом контузило звуковой волной, и та вместо чердака залетела в Загробный Мир). Гул в здании совета сразу прекратился. Все замерли в вынужденных позах, как статуи. — Я понимаю ваше стремление соблюдать традиции и своевременно устраивать резню!.. — начал свою проникновенную речь лидер, понимая, что сдержать бунтарский наплыв у него уже получится вряд ли. — И, как глава и военачальник, не могу пойти против желания собственного клана!.. Со всех сторон уже начали нарастать почтительные аплодисменты, но Мадара сурово вскинул ладонь — солдаты тут же умолкли, пытаясь сделать серьёзные лица. — Поэтому датой наступления обозначим следующий!.. — Завтра! — вдруг кто-то несдержанно пискнул из толпы. — Завтра-завтра… — одобрительно затараторили остальные, забыв про всякую дисциплину. — Мадара, всё готово. Можно выступать без опаски, — сказал ему из-за спины давно поседевший воин, который рубил противника ещё при отце. — Застанем врасплох — получим преимущество. Мадаре очень хотелось с размаху убиться лбом о столешницу. Однако репутация позволяла ему лишь сдержанно кивнуть и с усталостью потереть набухшие веки. — Ну, завтра так завтра… — выдохнул он. Притихший Изуна, слушая свой народ и брата из тени, чувствовал, что вот-вот впадёт в беспамятство. Ему было душно, невыразимо душно; и даже негде глотнуть свежего воздуха, словно чакра соратников внезапно выжгла в помещении весь кислород. Диверсионный доспех, пусть и относительно лёгкий, почему-то тянул к земле, словно валун, привязанный к шее верёвкой. Военная униформа, мешковатая, грубая, прилипла к болезненно вспотевшему телу. «Завтра… — обожжённым мотыльком билось в его голове. — Завтра брат опять прикажет мне… я и Тобирама…» Изуна держался лишь одной силой воли, поникший и побледневший. Кровь отлила от его лица, сделала губы иссиня-белыми и превратила кожу в холодный фарфор. Изуна не понимал: почему жизнь так любит забавляться с людьми, и при этом играет настолько подло? Сначала побалует любовью и беззаботностью — но лишь на миг, потом вновь кидая куда-то в преисподнюю, напрочь всё отобравшая. Неужели ему нельзя даже влюбиться? — с грустью размышлял он. За что его так жестоко наказывают — за первый поцелуй и ночь безмятежного сна? Неужели эти вещи, думал Изуна, сто́ят настолько дорого, что взамен необходимо сражаться мечом и огнём против того, с кем разделил эту радость? «Это несправедливо… — он лихорадочно отворачивал высокий ворот, чтобы дать хоть немного свободы дыханию. — Это очень несправедливо!..» Мадара совсем не отругал его поутру, хоть Изуна и был готов ко всякому — наверное, очень уж сильно любил, а младший возвратился к нему с невозможно виноватым лицом (пусть и сверкающий свежестью донельзя). Однако за Мадару это сделала жизнь, невероятно искусно и бесчеловечно. Всё стремительно летело под откос. Мадара на самом деле хотел мира, но не мог пренебрегать голосом своего народа. Изуна понимал: вероятно, эта ночь, минувшая почти мгновенно в объятиях Тобирамы, станет его последним счастливым воспоминанием. Облака сгущались на небосводе, впитывая солнечный свет. Обоим братьям сейчас приходилось несладко.