Sordes

Это убивало тебя каждый день. Каждый чертов день ты смотрел на него и тебе становилось плохо от своих мыслей и действий. Да что уж там, от одного вида подростка тебя выворачивало наизнанку. Ты жалел его против своей воли. Ты не хотел этого, но какая-то безумная, глупая частичка внутри тебя не хотела давать его в обиду. Ты ненавидел эту частичку всем своим черствым сердцем, существование которого все еще стояло под знаком вопроса. Из-за того, что ты сделал с ним и миром, он страдает, молит, проклинает тебя каждый раз, каждую секунду. Ты опять сделал ему больно. Но ты хотел этого! Признай же, Билл чертов Сайфер, что ты хочешь, чтоб он сдох! Не правда ли? И ты постепенно двигаешься к тому, чего хочешь. Ты просто чертовски целеустремленная скотина, и никто, ничто не помешает тебе убить его. Даже та глупая частичка в тебе, не знающая ничего, кроме этой глупой игры под названием «Любовь». Ты не посмеешь ей взять верх над своим, и без того больным, разумом. Сначала ты взял мальчика, как трофей. Ты даже не думал, что та глупость, которую ты чувствовал когда-то давно, возрастет в своей скорости наполнения твоего разума собой. Ведь такое чувство ты испытывал в своей долгой жизни всего раз, и уже позабыл, какого это — влюбиться. Но потом… начались все эти мысли о пощаде, гуманности, поцелуях, как в романтических фильмах для девочек. И ты даже не знаешь — винить себя или что-то более сверхъестественное и коварное, чем ты. Но пойми, пожалуйста, что ты сам виноват в том, что не уследил за собой. Так было с Фордом, Диппером, и, может, когда-нибудь ты и начнешь следовать своему же девизу: «Любовь — дерьмо.» Но вот вопрос: «Когда?» И сейчас этот самый зареванный нахальный подросток, что заставляет тебя чувствовать этот чуждый спектр чувств от желания дотронуться до болезненного возбуждения, лежит в луже своей же алой крови вперемешку с отрезанными фалангами пальцев. Никто не услышит, никто не спасет. Он плачет, но силы уже давно покинули его где-то на третьем дне пребывания в этом немыслимом вакууме, выход из которого лежит лишь через самоубийство или убийство от рук самого Билла Сайфера, что правит здесь. Этакого короля этого колеса безумия. Ведь в этом измерении есть только вы двое, и никого больше. Диппер давно потерял ощущение времени, но подсознательно все еще пытается мыслить здраво, чтобы вконец не поехать крышей. Никого. Ни его друзей, ни родных, ни сестры. Здесь нет никого, кто мог бы стать его мотивацией оставаться в живых. У него совершенно никого не осталось, и мальчик наоборот хочет умереть, попасть туда же, куда и они. Сейчас это была его мечта. Самая настоящая несбыточная мечта. Несбыточная, пока тебе самому не надоест издеваться над ним самыми изощренными способами. Диппер знал, что Сайфер не отпустит его обратно. Ведь, во-первых: его измерение уже было уничтожено от рук Сайфера и его верной шайки, а во-вторых, он бы никогда не отпустил его по доброте душевной, и Пайнс осознавал это. И ты даже пытался сдерживаться от чрезвычайно жестких порывов безумия в первые часы пребывания Диппера здесь. Но подросток все испортил. Своими криками, попытками ударить тебя и даже совершить самоубийство путем удушения цепью, которую ты успешно предотвратил после минутного истерического смеха над происходящим. Но последней каплей в твоем терпении стала попытка убежать. Ты, к счастью или нет, быстро отловил его, но наказывал долго. Долго и растянуто. Секунды плавно переходили в минуты, минуты — в часы. И тогда ты перестал сдерживаться, выплескивая на Диппера все свои порывы и тем самым успокаивая себя. Ты хорошо постарался, Билл Сайфер. Продумал все до конца, и никто, абсолютно никто не сможет тебя остановить. Даже ты сам. Если ты начал, то обязан будешь довести дело до конца, и ты никогда не свернешь с этого пути, пока не доделаешь то, что должен. Не бывает исключений, и никогда не будет. — Как ты думаешь, тебя будет ждать такая же участь, как и у своей родни? — поинтересовался ты, задумчиво разглядывая свои черные когти, а потом посмотрев на мальчишку. — Не волнуйся, такая же. Скоро ты сдохнешь, и уже не будешь тут сидеть и молиться своему тупому боженьке. Диппер надеялся на это. Надеялся, что он поскорее умрет, покинет эту чертову сферу, в которой нет ничего, кроме боли и пыток. Ему ужасно надоело все это. Противно, отвратительно. Он уже давно потерял всякую надежду. Но заработал некоторый иммунитет к боли. Некоторый. Странногеддон длился уже четыре с половиной года. Сегодня был конец лета. Начало осени. Но на этот, и прошлый, и позапрошлый раз он не пойдет в школу и не уедет из Гравити Фоллз. Он останется здесь до конца — конца, который будет длиться вечно, как ад для грешников. Но чем он, Диппер, так насолил ему, Сайферу? Тем, что пытался спасти дядей и Мэйбл, которые ему были роднее матери и отца? Тем, что пытался спасти мир от гибели? Тем, что… — Неужели совсем не знаешь? — Спросил ты, издав нервный смешок. На самом деле, на вопрос — в привычном ему значении — это никак не было похоже. Встав прямо перед ним, ты показал на себя резкими движениями обеих рук. — Посмотри на меня. Думаешь, я всегда был таким? Ошибаешься, черт, блядь, подери! Раньше, когда еще не встретил твоего треклятого дядю Стэнфорда, я бы остался самим собой, каким меня создала сама ебучая природа! Ты хотя бы понимаешь, что вы сотворили со мной?! Во всем виноват ты, ты и твоя семья! — И поэтому… — Твой голос слишком быстрый и сбивчивый, Сайфер Билл. Ты звучишь, как чертов безумец. Но дело в том, что ты и есть безумец. Ты — сотворение всего самого сумасшедшего, что есть во всей треклятой Вселенной — но как тебе удается, будучи таким психопатом, быть настолько глупым? Ты даже сам этого не понимаешь. — Поэтому я требую мести! Прорычал ты и мгновенно вцепился в разодранные, саднящие плечи ребенка. Ты смотришь на него взглядом безумца, почти испуская слюни из открытого рта с обнаженными белоснежными клыками. Диппер боится. Диппер плачет, но не отводит и даже ни на секунду не опускает взгляд, смотря в твои искрящие безумием глаза, которые прожигают его взглядом до самого черепа. И все потому, что ты запретил ему сводить с себя взгляд: угрожал, бил, и все ради чего? Ради того, чтобы ты в конце концов выбил из него всю вину, которой, по факту, и не было? Ты очень глуп, Билл Сайфер, очень глуп. Все тело мальчика дрожит, но он не смеет двигаться. Смотрит своими изумрудными, блестящими от вытекающих, словно протечкой в аквариуме, слез, глазами. Зрачки его расширены, лицо бледно, а руки трясутся. Ты проявляешь неожиданную, как для самого себя, так и для мученика, жалость, и разжимаешь бледные плечи подростка, опускаешь руку, а другой поднимаешься к шее и стираешь слезы. Пайнс, никогда никому не верящий, с осторожностью опускает взгляд и, от невозможности терпеть, он закрывает глаза и начинает тихо плакать. — Пожалуйста, Билл… — попросил Диппер хриплым голосом. — Прошу, прекрати… Щелчок, и это выводит тебя из себя. Твои губы дрогнули, а виски запульсировали. Ты опустил руку и ударил мальчика по щеке. Она мгновенно покраснела, а ребенок заплакал сильнее. Ты без лишних церемоний схватил его за подбородок и медленно произнес: — Не говори ничего. Слышишь? Ни-че-го. Ты раздражаешь меня, мешок с мясом! От тебя пахнет мясом и самоненавистью. Ненавистью, что жалость и сострадание пытается завладеть твоим самоконтролем; твоими планами и жизнью. Ты чувствуешь ком жалости и эмпатии в груди, и тебе очень хочется избавиться от этого. Это слишком неправильно, не так, как задумывалось… Черт побери, ты ненавидишь себя. Слабак. Ты не хочешь быть слабаком. Ты — самый величественный из всех демонов. И ты не можешь так себя вести, это не было заложено в тебе. Это ошибка. Гениальнейший, сильнейший и самый целеустремленный Билл Сайфер хочет прямо сейчас разорвать этого чертового мальчишку на части: разбросать его внутренности по всему помещению, сидеть над его бездыханным трупом и безумно смеяться, избивая лицо с гримасой застывшего страха. Но нельзя же сделать все сразу — ты желаешь растянуть это удовольствие, так, чтобы глупый мальчик понял, что его ожидает за пределами каменного сооружения. И ты хочешь показать это наглядно. Раз мальчик хочет — он это получит. Верно? Ты отпустил его подбородок, взял за шиворот и с размаху ударил его головой об стену. Истерический смех вырвался из твоего горла, ноги подкосились, а мальчик закричал от боли. Ты еще десяток раз сделал то же самое, но потом прекратил смеяться и избивать бедного мальчишку. Пайнс громко кричал — сначала от страха, а затем от боли. Он хотел умереть прямо сейчас, покончить со всеми страданиями, наконец воссоединиться с Мэйбл и дядями. Ты тоже хотел этого — закончить все прямо сейчас, но будет лучше, если ты доставишь ему вдвое больше боли, чем сейчас. Покажешь всю свою безумную натуру, какая она есть! Ты наступаешь ногой на, не успевшую подняться, худую кисть мальчишечьей руки, топчешь ее каблуком туфли из настоящей змеиной кожи и безжалостно давишь пястные кости, практически задавливая все сухожилия и мышцы. Мальчику не остается ничего, кроме того, что пытаться вытянуть кисть руки из-под каблука обезумевшего (к слову, давно) демона разума. Диппер уже не может кричать — его голос опять был сорван, и теперь из него, кроме жалкого хрипа и слёз, ничего не выходит. Наконец, ты убираешь ногу с кисти левой руки и замечаешь, что за то время, пока ты давил ее, она успела посинеть. Наблюдаешь за скривленным от ужаса лицом Пайнса, который принимается разглядывать свою посиневшую ладонь и рыдать, пытаясь спрятать ее от глаз безумца. Ты опускаешься ниже — к ступням. Достав кухонный нож откуда-то из стороны, проводишь вдоль по вене ступни, с каждой секундой давя все сильнее. Мальчик чувствует слабость и безумную боль, он продолжает хрипеть, пытаясь выдавить крик, а вся твоя рука и нож уже испачкались в крови. Как жаль! Чувствуешь, что сходишь с ума с каждой секундой. Твои руки трясутся, а та частичка повторяет снова и снова: — «Главное — не убить, я же так люблю его». Но ты плюёшь на это — кому есть дело до такого? — и продолжаешь свое кропотливое дело. На пару секунд отводишь нож, чтобы отдышаться, и затем насквозь пронзаешь большой палец на ноге. Диппер сильно дернулся, а слезы по щекам начали катиться обильнее. Вскоре он теряет сознание и перестает реагировать на каждый удар. — Неужели ты так быстро сдался, а, сукин сын?! — возмутился ты, отбрасывая нож и хватая его за плечи. В ответ на молчание со стороны мученика ты решил ударить его по скуле. Спустя некоторое количество времени ты подобрал нож обратно и, после десятка резких ударов в голову, наконец пронзаешь ее, а с ней — и мозг. Теперь он точно мертв, и ты доволен, верно? Как бы не так, ты же тот еще идиот. Глупейший, наиглупейший Билл Сайфер решает, что этого не хватает. Он не должен был умереть прямо сейчас. Слишком рано. Рано. Ты еще не успел помучиться над ним как следует, это нечестно! Под эти мысли ты последующие десять или одиннадцать раз ты вонзаешь нож в одно и то же место и сам не понимаешь, чего тебе уже от него надо. Уже прекратил считать, рассчитывать глубину ножевых ранений, которые нанес сам же; и попросту отдался на истязание собственным инстинктам. Ты его убил, и что теперь? Это то, чего ты так хотел все время, так что ты продолжаешь делать, безмозглый? Под конец ты решаешь добавить немного разнообразия и уже начинаешь по полной наслаждаться своими действиями. Это не игра, и не что-то в таком духе, а обычное развлечение для демона — все они так делают, и не пару-тройку раз за все существование. Да и ты тоже не впервые таким занимаешься, но почему-то именно сейчас ты получаешь максимальное удовольствие от этого. Вонзаешь нож прямо в глаз мальчика, который раньше был прекрасного изумрудного цвета, но сейчас от него осталась только алая кровоточащая кашица. Вертишь этим ножом вправо-влево, а затем вытаскиваешь. Волшебный вид. Вспарываешь живот, копошась в органах. Твои руки и одежда теперь полностью в крови и прочем дерьме, но тебе искренне наплевать уже давно, ты просто сходишь с ума себе в удовольствие и не хочешь думать о чем-то еще. Отбрасываешь нож куда-то в сторону, аккуратно берешь мальчика за подбородок и рассматриваешь свою работу — на голове у него теперь красуется немаленьких размеров кровоточащее отверстие, а от второго глаза осталась лишь темно-красная кашица, от вида которой сложно представить, что на этом месте когда-то был нормальный глаз. Да и вообще от его вида нормальному человеку сразу захочется бежать в туалет и блевать, что есть силы, а не стоять над его максимально изуродованном теле и скорбеть о том, каким симпатичным он был мальчиком. Прямо как Форд в молодости. Но Диппер был лучше, намного лучше. Форд был скучным книжным червем и ботаником, и им было сложно манипулировать. Гад был из смышленных. А Диппер… Мальчик был любознательным, умным и совсем невинным. Очаровательный малый. Он был особенным, отличающимся ото всех других детей. Ты не был достоин его. Смотришь на его розоватые сухие искусанные губы и умиляешься. Целуешь его нежно, проводишь языком по зубам и отпускаешь, облизывая свои уста. Во рту ты почувствовал металлический привкус из-за крови, стекавшей из глазницы. Тебе ни капельки не противно, ты сошел с ума достаточно, чтобы не думать о моральных ценностях, а совесть у тебя будто бы отключилась, и уже некому было судить Билла Сайфера. Даже ему самому. Но когда у тебя в голове что-то щелкнуло, ты останавливаешься на момент, оглядываешься вокруг и смотришь на то, что ты сам натворил. Собственными проклятыми руками. Смотришь на свои окровавленные руки, на мальчика и ужасаешься. На этот раз тебя, наконец, осенило, и твое сердце, существование которого ты со смехом отрицал, сузилось до размеров грецкого ореха. Ты падаешь на колени и хватаешься руками за голову, опустив ее и начав нервно смеяться, словно псих. Кажется, та самая глупая частица в твоей голове завладела твоим разумом, но было уже слишком поздно. Потому что Диппер Пайнс был мертв. В с е б ы л и м е р т в ы. et factum est putidula.