Белые комнаты

      Тишина в белой комнате прервалась громким щелчком двери за стеной, за которым тут же последовала громкая брань и звуки борьбы. Как Арима ни старался не отвлекаться от чтения, шум, приглушённый тонкой стеной, начисто перекрывал произносимые про себя строки, и их смысл почти тут же терялся в голове. Понимая, что он вот уже минуту читает одно и то же, Арима вложил в книгу закладку и закрыл её, прислушиваясь к происходящему в соседней белой комнате.       Видимо, это случилось снова.       Голосов было несколько: два мужских, грубых и раздражённых, один женский, который иногда вставлял испуганную реплику, и один сиплый, сорванный подростковый. Последний полыхал особенно ярко выраженной ненавистью. Подросток говорил наперерез взрослым мужчинам, одновременно с ними, быстро, рвано, сглатывая окончания, поэтому слова едва различались в какофонии звуков.       А потом начались глухие удары, прерываемые тихими рычащими вскриками и громкими причитаниями женщины, и всё это на фоне придушенного полубезумного хихиканья. После каждого побега подростка за стеной жестоко избивали, а он смеялся, будто ему щекотно, иногда ойкал и шипел. Удары становились всё реже, и в конце концов мужчины, чьи ботинки наверняка были окрашены кровью, просили позвать уборщицу и удалялись вместе с женщиной.       Шум прекратился. Настала звенящая тишина, в которой можно было расслышать, что творилось на других этажах, а также звук собственного сердцебиения. Сердце Аримы сокращалось спокойно и ровно, как и всегда.       Чуть позже донеслись первые звуки из соседней комнаты. Сначала тихое кряхтение с отголосками довольно злого хихиканья, а после шорох ткани о пол, шлёпающие шаги, шипение воды в кране, плеск и многозначительно протянутое: «Мда». Арима из статистического любопытства ждал, чем в этот раз займётся подросток, чтобы проглотить обиду от очередного поражения.       Вариантов было несколько. Иногда снова раздавался шорох ткани, а потом тихий счёт, отмеряющий количество отжиманий: «Раз – первый врач теряет глаз. Два – жена второго уже вдова. Три – ещё один предсмертный хрип…» — и так далее, до тысячи, а то и больше. С ходом считалки дыхание подростка становилось всё тяжелее, а голос – всё более заведённым, радостным, почти счастливым, словно это была невинная детская игра. Только вот когда подросток за стеной падал без сил и засыпал прямо на полу, на словах было убито около двух тысяч человек.       Иногда после избиения он просто тихо напевал что-то себе под нос. Часто это были песни, обрывки которых можно было услышать из радиоприёмников во время коротких прогулок по коридорам от белых комнат до тренировочного зала. Песни целиком невозможно было услышать, поэтому подросток за стеной сам придумывал мелодию и слова, чтобы закончить. Это было достаточно забавно, потому что все песни, даже если они начинались о любви или природе, всё равно сводились к смерти. И хоть это было глупо, но краем сознания Арима понимал, что в жизни всё происходит именно так.       А иногда подросток кусал сам себя. Арима знал это, потому что сильный запах крови становился ещё более явным, просачивался в его собственную белую комнату, где не было никаких запахов, лишних звуков и лишних предметов – только узкая кровать не намного мягче пола, раковина с унитазом и стул для врача. Арима не знал, зачем подросток калечил себя сам, если ему и так сильно доставалось, но через некоторое время приходившая уборщица взвывала, стоило ей войти, и с громким скребущим шорохом проходила влажной тряпкой и щёткой по стене-перегородке между двумя белыми комнатами, параллельно отчитывая подростка, который со смехом отвечал ей: «Говорю ж, мне не нравится белый цвет, а так веселее».       Но сегодня не произошло ни первого, ни второго, ни третьего. Арима всё вслушивался, что происходит за стеной, но звуки снова исчезли. Это было странно. Положив книгу на кровать, он встал и, ступая по прохладному белому ламинату, подошёл к стене, отделяющей его от соседней комнаты. Звуков всё ещё не было, и, подняв руку, Арима откашлялся и вежливо постучал, словно в дверь.       — Эй, ты там как?       — Ого! — тут же восторженно воскликнул голос за стеной. Шорох ткани и щелчок суставов говорили о том, что невидимый собеседник быстро вскочил на ноги. — А я думал, ты там сдох! — весело засмеялся он, а потом в стену с силой ударили ногой. Арима от неожиданности сделал полшага назад и недоуменно уставился вперёд. К такому проявлению чувств он не привык, и оно настораживало.       Воцарилось молчание. Собеседник ждал какой-то реакции, а Арима не мог выдавить из себя ни слова. Он видел мало своих сверстников, и сейчас перебирал их лица, представляя, как выглядит подросток за стеной. Вряд ли он был кем-то из знакомых: на спаррингах – единственном месте, где им позволено было видеться с другими, – не было никого с такой энергетикой и таким голосом. Собеседник представлялся ему какой-то дикой дворнягой из Сада, но все знакомые Аримы были прилежными аккуратными детьми, как и он сам.       — Нормально, — устало и с отголоском раздражения ответил голос за стеной, так и не дождавшись никакой реакции. — Не обращай внимания, я уже почти не чувствую боли.       Снова послышался шорох ткани по стене – видимо, собеседник сел, расслабленно прислонившись к ней спиной. Арима подошёл и сел точно так же, прислушиваясь и размышляя. Твёрдая стена из куинке-стали, обитая пластиковыми панелями, холодила позвоночник, заставляя согнуть колени и притянуть ноги к себе.       — Я думаю, тебе стоит оставить свои попытки покинуть это место, — тихо произнёс Арима.       — А я вертел твоё мнение, — ухмыльнулся подросток за стеной. — Я проверяю свои силы, и если у меня пока не получается свалить отсюда, значит, я просто недостаточно силён. А вот когда стану достаточно… — он сделал паузу, глухо засмеявшись, — любой, кто встанет на моём пути, тут же сдохнет.       — Тебе разве нравится, когда тебя бьют? — ровно спросил Арима.       — Гораздо больше, чем сидеть тут, — усмехнулся собеседник.       Арима обвёл глазами комнату. Здесь было не так уж плохо: тишина, покой, зачитанная почти до дыр старая книга о самураях – единственная, которую ему удалось выпросить для себя. Тренировки, спарринги, редкие минуты безмолвного общения во время боя. Врачи, анализы, тесты на выносливость, силу, ловкость, координацию. Боль. Много боли почти каждый день, к которой Арима тоже почти привык.       — Как тебя зовут? — тихо проговорил он, отвлекаясь от неприятных воспоминаний.       — Ута, — коротко ответил подросток.       — Ты глупец, Ута, — зачем-то сказал Арима.       — А ты тряпка, — парировали его.       Уголки губ Аримы немного дёрнулись вверх. Разговаривать с кем-то кроме врача было приятно.       — А тебя как зовут? — с любопытством спросил Ута, шурша тканью, будто обернулся на него.       — Кишо, — так же коротко выдохнул Арима.       — О, так ты тот несравненный, потрясающий и великолепный Арима Кишо, который показывает лучшие результаты во всём? — воскликнул Ута. От такой реакции Арима чуть поёжился и пробормотал:       — Да. Наверное. Не знаю.       — Я как будто со знаменитостью общаюсь, клёво, — усмехнулся Ута. Арима усмехнулся вслед за ним, только с явной горечью. Быть лучшим только потому, что вокруг тебя умирают быстрее, чем ты, – совсем не «клёво». Да и сравнивать себя с другими он не мог: ни о ком ничего не знал.       — Что ты планируешь делать, если всё-таки выберешься? — спросил Арима. Он не стремился к свободе отчасти потому, что не представлял, что можно делать в десять лет одному снаружи.       — Ну… — задумчиво протянул Ута, стукнув затылком об стену, и этот удар гулко разнёсся по комнате. — Не знаю, — коротко ответил он. — Импровизировать.       — Ты хочешь выбраться, но даже не знаешь, зачем? — Арима скептично вскинул брови, будто Ута сидел перед ним, а не за стеной.       — Ну, каждый сам выбирает свой путь, и я почему-то уверен, что мой будет интереснее твоего, — усмехнулся голос в ответ.       — Твой путь глупый, — безразлично сказал Арима. По его мнению, только дикая собака может в открытую бросаться на слона.       — Я у тебя не спрашивал, тряпка-кун, — весело огрызнулся Ута, и Арима даже представил, как широко скалится этот неуправляемый подросток.       Они замолчали и погрузились каждый в свои мысли.       А через год в соседнюю белую комнату поселили такого же тихого прилежного мальчика, каким был когда-то Арима, теперь точно знающий, что он будет делать, когда выберется отсюда.