Оранжевые лилии (3:14)

Там, где вырождаются цветы, не может жить человек. ©

      Три часа четырнадцать минут. Ровно три часа четырнадцать минут. Та дверь напротив тихонько открывается. Ровно в три часа четырнадцать минут, как в числе «Пи». Чонгук на цыпочках подходит к входной двери и глядит в глазок. Ровно в это время дверь напротив открывается. Именно в эти ночные часы оттуда появляется его странный сосед. А брюнет наблюдает за ним через глазок. Подозревает этого человека в темных делах. Подозревает, что красные волосы у того неспроста. Что лампочка не просто так постоянно становится тусклой, хотя Чонгук постоянно меняет ее на ту, что поярче. Кто и когда меняет ее обратно, он не знает. Итог опять тот же: свет в коридоре вновь слаб. Сосед по площадке уходит в этот час и приходит на следующий день в те же три часа четырнадцать минут и только ночью. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Брюнет в это время почти никогда не спит, ложится он только в четыре утра, а в десять встает и уходит на учебу или подработку. Однажды Чонгук встречает другого соседа в конце коридора, тоже, как заметил брюнет, редко бывающего дома, но часто курящего на площадке. Он подходит и осторожно спрашивает о том, что, может, он слышал что-то о странном соседе напротив. Видел ли он его хоть раз днем. Но вот незадача. Мужчина лишь поднимает на него удивленный взгляд и тушит свою сигарету прямо о ступень, ведущую на четвертый этаж. — А там разве кто-то живет? — без интереса кидает он.       А разве нет?       Мужчина более не задерживается и исчезает за дверью своей квартиры. Чонгук считает, что глупо было спрашивать о странном соседе этого недалекого. Что лучше поговорить о нем с другом, быть может, он его видел.       Окна его квартиры на третьем этаже смотрят прямо на цветочный магазин, открывшийся на первом напротив их дома. Чонгук даже заводит в этом магазине друга по имени Чимин. Всегда улыбающегося, милого флориста. Бывает, заходит к нему после учебы или подработки. Просто так, поболтать. Пак ведь тоже частенько скучает за прилавком. Чонгук иногда наблюдает за тем, как он срезает длинные стебли роз и поливает траву в небольших горшках на своем столе. Чон спрашивает, почему, не смотря на сотню цветов вокруг, на его столе именно трава? А Пак поливает растение и осведомляет, что она подходит ему больше всех. Чон вдыхает поглубже и теряется в ароматах цветов. В висящей над головой синевой «глицинией». Название он узнает уже, конечно, позже, от Чимина. Чон, бывает, помогает тому поменять воду розам и за разговорами выбрасывает высохшие лепестки «бегонии», к слову, совсем не подходящей этому цветочному магазину. Парень не расспрашивает особо о значении этих цветов. Пак сам порой рассказывает ему о них. Он касается короткими пальцами синеватых лепестков над головой и говорит: — Добро пожаловать! — уточняет, что это значение тех цветов над их головой.       Чон обращает внимание на оранжевые лилии, которые никто не покупает. Взгляд скользит по красивым одиноким цветам, стоящим чуть поодаль от остальных. Пак говорит, что значение цветов меняется, но издревле считается, что оранжевые лилии означают ненависть и отвращение. И Пак не скрывает этого от покупателей, поэтому, конечно, редко кто их берет.       Чон однажды видит, глядя в глазок, в руках красноволосого соседа небольшой горшок с оранжевым цветком, чем-то похожим на ромашку, только с большим количеством лепестков. Он описывает их Чимину на следующий день, расспрашивает об их значении. Пак говорит, что, похоже, это «ноготки», и в его магазине этих цветов нет. А значение их разное. Это сочетание вызывает какое-то противоречие и в то же время имеет один общий исток. Это и ревность, и печаль, и жестокость. Пак поливает траву на своем столе и спрашивает Чона, а что же из этого его странному соседу, по его мнению, подходит больше всего? Чон признается, что не знает. Парень думает, что все это и есть описание своеобразной личности и поведения его соседа. И того времени, когда тот приходит и уходит. Это ответ потерянным цифрам, что идут за ответом в три целых четырнадцать сотых в значении «Пи».       Как-то на днях Чонгук засыпает раньше и пропускает тот момент, когда сосед возвращается. Чону снится одинокое высыхающее дерево в открытом поле. Парень идет к этому дереву, протаптывая себе путь сквозь заросли пшеницы. Касается золотистых колосьев, видит вдали заходящее солнце и темно-синее небо в аквамариновых отливах. Абсолютно оранжевый горизонт, похожий по цвету на те «ноготки» в чужих руках. С каждым шагом дерево становится все ближе, а пшеница все ниже. Кончики пальцев вдруг что-то обжигает, Чон оглядывается вокруг и не видит ни одного колоска. Вокруг одни лишь мелкие темно-синие цветки, напоминающие своими маленькими бутонами фасоль. В этих цветах тонет то дерево впереди, и небо заражается едко-оранжевым, пожирает все синее и аквамариновое, режет глаз. Чон разворачивается и пытается бежать, обжигает о цветы участки открытой кожи. Вдруг понимает, что он абсолютно голый. А те цветы, похоже, ядовитые. Воздух прожигает легкие, словно никотин. Пальцы покрываются трещинами, словно он — то самое дерево. Словно он высыхает прямо на бегу, а цветы прыскают в него свой яд, разрастаются там, будто опухоль. Разъедают его заживо, как паразиты. Копошатся под кожей, будто личинки. Чона начинает выворачивать синими капельками, напоминающими по форме фасоль. Он давится ими и выблевывает вместе с кровью, которая в тот момент почему-то оказывается не красной, а оранжевой, такой же, как и над головой. И этот цвет совсем не успокаивает, как пишут в книжках. Он не означает терпение, что гасит агрессивность красного. Этот едкий оранжевый, скорее, напоминает о лаве, о том, что она разрушает, безжалостно хоронит все под собой. Парень тянется крошащимися конечностями куда-то вперед. А с неба, словно снег, начинают падать цветы. Те самые «ноготки» и лепестки той «бегонии», что стоит на подоконнике в цветочном магазине. Чон не может вспомнить их значение. Брюнет припоминает себе, что и не спрашивал Пака о них. Что нужно было спросить. Парень ощущает, как внутри ломаются кости. Хрустят там, как сухие ветки. Напоминают о жестокости. О беспощадности. О ревности в не соответствии оранжевого и синего. О печали в высохшем в одиночестве дерева средь всего этого обманчивого цветения. Чон откашливается в последний раз и ловит наполовину сломанными пальцами выпадающий из глотки цветок оранжевой лилии.       Чонгук подскакивает на месте, как от ощущения падения, и включает светильник. Опускает ноги на прохладный линолеум, желая ощутить реальность. Кидает взгляд в окно. «Четыре часа тринадцать минут» — говорят ему цифры на циферблате часов. За окном ещё темень, а рассветет еще только где-то в пол шестого. Чон подходит к окну, касается белого подоконника. Обводит взглядом вывеску цветочного магазина, в котором работает его друг. Замечает у дверей человека. Но ведь до открытия ещё рано. Приглядывается, различает знакомые очертания и оранжевые цветы в руках того человека. Такие яркие, что, кажется, лепестки светятся, как кошачьи глаза в темноте. Чон чуть отходит от окна и прячется за легкой занавеской. А человек у дверей цветочного магазина отпускает горшок с цветком на землю. Оставляет его прямо у дверей. Поднимается на ноги и поднимает голову. Глядит в окно на третьем этаже. На то, за которым прячется Чонгук. Стоит так минуты три-четыре и уходит. Брюнет возвращается обратно в постель. Он надеется, что ему показалось, и сосед с квартиры напротив глядел не в его окно, что он не заметил Чонгука в окне.       День выдается свободным. Чон лишь сдает конспект, который задолжал, и идет домой, заходит по дороге в цветочный магазин. Чимин в это время как раз подрезает стебли ярко-желтых лилий, улыбается вошедшему Чонгуку, жалуется, что покупателей мало и продажи почти никакие. Чон осматривается тут, как впервые, ищет взглядом те самые оранжевые «ноготки». Рассказывает Чимину о том, что видел. Что сосед тот странный шлялся под дверями его магазина и цветы у двери оставил. Пак на его слова разве что пожимает плечами. Добавляет, что никаких цветов не находил. Что, может, забрал кто до него. А Чонгук припоминает, что когда проснулся часов в одиннадцать, цветов и правда не было, а магазин уже, конечно, был открыт. Что, может, это ему и вовсе всего лишь показалось из-за дурного сна.       Чон возвращается домой только после закрытия магазина, проболтав все это время с Паком. Подходит к двери своей квартиры и находит под ней желтый цветок, напоминающий ветвь сирени. С такими же небольшими цветочками. Чонгук догадывается, от кого они, и от этого становится не по себе. Он возится ключами в замке и ловит себя на мысли, что ощущает на себе чей-то взгляд. За ним словно кто-то наблюдает, так же, как и он сам прежде наблюдал за соседом. Из такого же дверного глазка, находящегося за спиной. От этих мыслей руки дрожат лишь сильнее, Чон надеется, что соседа нет дома. Что это просто плохие мысли, лезущие в голову. Звон ключей смолкает, дверной замок щелкает, наконец открывшись. Парень толкает дверь и слышит, как за той дверью позади кто-то скребется. Как кто-то усмехается на лестничной площадке, там, где Чону не видно, а желания пойти и узнать, кто это, нет. Чонгук скрывается за своей дверью, закрывает ее на все замки и первым делом направляется в душ. Смыть с себя ароматы свежесрезанных стеблей и травы, которую так любит поливать его друг.       Ровно в три часа четырнадцать минут Чонгук вновь тихонько подходит к двери и наблюдает за странным соседом с красными волосами. Тот выходит из своей квартиры, пугая Чона пониманием того, что он все это время был дома. И, возможно, правда наблюдал за ним. Чон кидает взгляд на валяющийся на тумбочке желтый цветок и решает завтра обязательно показать и расспросить о нем Пака. Он, вроде, видел похожие в его магазине. Может, тогда и Чимин соседа все же видел. Встречал в своем магазине днем.       Брюнет, как и планировал, собирается днем, хватает цветок и направляется к двери, но, уже обувшись, вдруг разворачивается. Снимает кроссовки и подходит к своему окну. Часы показывают три часа дня. Двери цветочного магазина открыты и ждут своих покупателей. Чон замечает за стеклом внутри знакомую красную шевелюру и застывает на месте. Он впервые наблюдает за соседом днем и не где-то, а в магазине друга. Гладящего лепестки той самой «бегонии» у окна, затем склоняющегося к ней и вдыхающего ее аромат. Чон знает, что ничего приятного в том запахе нет и что цветок тот больше домашний. Он вдруг пугается за друга. Мысли подкидывают прежние предположения о том, что тот красноволосый какой-то преступник, быть может, даже маньяк или просто психопат. И что Чимин, возможно, в опасности. Что не зря же он околачивался у его магазина. На этих мыслях Чон подскакивает на месте. На ходу натягивая кроссовки, выбегает из квартиры и скорее бежит к другу.       Он прибегает туда через минуты две, весь запыхавшийся, сжимая в руках тот самый желтый цветок, найденный под дверями. Оглядывается в поисках соседа, ловит на себе взгляд обеспокоенного Чимина, как и прежде подрезающего слишком длинные стебли ярко-желтых лилий. Чон бросает цветок, что сжимал в руках, на его прилавок. Пак хлопает глазами, следя за его действиями, интересуется его состоянием. Чонгук указывает на «бегонию» и говорит, что видел тут своего соседа. — Сегодня ещё не было ни одного посетителя, — отвечает взволнованный Пак, откладывая свое занятие, — и уж вряд ли я не заметил бы парня с красными волосами, — добавляет друг, осведомленный о его внешности из наблюдений Чонгука. — Какое значении у «бегонии»? — не понимая происходящего, вдруг интересуется Чон. — Остерегайся, — кидает Пак и выходит из-за прилавка, — потому-то я их там и поставил, чтобы не ходили под окнами всякие, — поясняет Чимин. — А как называются такие темно-синие маленькие цветочки, чем-то ещё напоминающие фасоль, — вспомнив о тех, что из кошмара, заодно уточняет брюнет. — Похоже, это «аконит» или еще проще «борец». Он вообще-то считается ядовитым растением семейства Лютиковых. Эти цветы говорят оберегаться. Как бы предупреждают. Более того, могут быть намеком на то, что смертельный враг рядом, — объясняет Чимин, берет в руки желтый цветок, принесенный Чоном, и добавляет, — а это «гиацинт». Луковичное растение из семейства Спаржевых. Желтый, что значит ревность. Откуда он у тебя, Чонгук?       От услышанного у Чона чуть подкашиваются ноги, а Чимин поправляет желтые лепесточки на принесенном им цветке. Чонгук запутывается в собственных размышлениях и в том, что видел и не видел. В том, что есть. И есть ли? Значения цветов в его голове открыто говорят об опасности. Но есть ли та опасность на самом деле? Чон теперь совсем не уверен. Парень не верит, что может сходить с ума. Он видит, что Чимин смотрит на него не только с волнением, но и с небольшим недоверием. Ведь он не видел того парня, хотя Чон его видел. Видел же? — С тобой все в порядке? — тихонько спрашивает Чимин, наливает воду в стакан и протягивает его брюнету.       С ним все в порядке?       Чонгук не уверен. — Ты занят после закрытия? — вместо ответа интересуется Чон, выпивая жидкость в один глоток. Хотя она и не помогает ему прийти в себя. Нет, он не верит, что может сходить с ума. Такого быть не может, нет ни одной причины. Это все какой-то план этого соседа. И все эти цветы и намеки — все он. Он же какой-то ненормальный, которому, похоже, Чон не пришелся по душе. Вот он и хочет… Стоп. А что он хочет? Зачем? И Пак… Почему цветы? — Вроде, нет, — задумавшись, отвечает Чимин на ранее заданный вопрос. — Приглашаю сегодня к себе с ночевкой, — предлагает Чон. Ему нужен свидетель. Доказательство того, что он не спятил. Потому что этого не может быть. И он докажет это и себе, и Чимину. — Вау, неожиданно, — честно признается парень, — ну хорошо, заодно расскажешь, наконец, откуда у тебя этот цветок, — размахивая желтым «гиацинтом», добавляет Пак, — и покажешь уже этого своего странного соседа, если он, как ты и говоришь, появляется только в три часа четырнадцать минут.       От всех вопросов, все прибывающих в сознание, у Чона начинает побаливать голова. Он напоминает Чимину номер своей квартиры и уже собирается уходить, как Пак просит его задержаться на минуту. Проходит к цветам, достает оттуда три красных мака и вручает их недоумевающему Чонгуку. — Они успокаивают, — объясняет ему парень, — а у тебя, я смотрю, болит голова, да и нервный ты сегодня совсем какой-то. — Пак хлопает его по плечу и кидает в спину, чтобы ближе к девяти вечера ждал его с горячим чаем, что после закрытия он ещё домой за сменной одеждой сбегает.       Чон поднимается на свой третий этаж пешком, не дожидаясь лифта. Красные маки в его руках кажутся особенно яркими в окружении бледно-зеленых стен, коими выкрашен весь их подъезд. Нежные красные лепестки этих цветков напоминают вдруг о чужих волосах, и Чон чуть пугается от этих ассоциаций. Он доходит до своей квартиры и возится в карманах в поисках ключей. Чувствует спиной чей-то взгляд, хотя разумом понимает, сосед ведь вернется только ночью. Что там, за дверью, никого нет. Если только жертвы этого психа, которым он отрезал языки и почти уморил голодом, слабые скребутся по двери, пытаясь найти спасение. Пытаясь дать этим знак, что им нужна помощь. Но это уже даже для фантазии Чона слишком. Он, наконец, открывает свой замок, думает логично, что у соседа, скорее всего, дома кот, и он-то и точит когти о дверь. Парень кладет маки на тумбочку и почти закрывает квартиру, как слышит смешки со стороны лестничной площадки. Какой-то шепот оттуда, которого ещё минутой ранее не было, и никого не было, когда Чон проходил там. Парень хлопает дверью, немного поморщившись от этого звука. Ставит маки в воду и пьет таблетку от головной боли. Проходит в комнату и скользит взглядом по обоям на стенах, по чуть разъехавшимся швам, которые не помешало бы подклеить. Опускает взгляд на чуть поцарапанный местами линолеум и думает, что надо бы постелить в ближайшее время на пол ковер, потому что холода не за горами. Улавливает посторонний звук, доносящийся из-под своей кровати. А ведь у него нет животных. Там ничего нет и не может быть. Он не торопится заглянуть под нее, глядит на свои ноги, на носки в полоску, на красный волосок, прицепившейся к нему. Опускает руку, чтобы подобрать этот волос, которого тут и быть-то не может. Ощущает, как потеют ладони, как холодный пот скользит под футболкой, скатываясь по спине. Пальцы касаются красного волоска, Чонгук подается корпусом ниже и заодно заглядывает под кровать, уверяет себя, что ничего там нет, он один в своей квартире. Один ведь? Да? Волосы соскальзывают с чуть влажного лба, под кроватью обнаруживается разве что пыль, а за подкроватной теменью рассыпанные все по тому же линолеуму желтые и оранжевые лепестки. Чон смотрит на них все с того же положения и вдруг боится моргнуть, чувствует, как к голове приливает кровь.       Так он один сейчас дома? Или не совсем?       Чон сглатывает, медленно поднимает голову, улавливает в отражении вазы с боку от себя соседа, стоящего там с широкой улыбкой на лице. Видит в небольшом стеклянном отрезке, как тот поднимает руку и тянет ее к Чонгуку. Как при этом улыбка на его лице становится ещё шире, доходит почти до ушей. Он видит, как тот смотрит ему в затылок. А Чон не шевелится, затем резко подается вперед, хватает вазу и кидает её в того человека. Которого, как оказывается, ни сбоку, ни за спиной и нет вовсе. Которого он вновь ощущает своим позвоночником, но там опять же никого нет. Есть разбитая ваза на полу, вода, разлитая по тому же линолеуму, и смявшиеся красные лепестки сломанных маков. Чон не верит. Нет, он не верит в это, он не может сходить с ума. С ним такого точно быть не может. Брюнет лучше поверит в то, что сосед — призрак, и пугает его таким образом, пытаясь свести с ума. Что он — маньяк или еще кто хуже и как-то травит Чонгука. Но ни за что не признает, что сходит с ума. Он решает пойти и помыться, пока не пришел Чимин. Не зацикливается на том, что было. Или не было? Это же чушь, это какая-то чушь. Он обязательно разберется в этом чуть позже вместе с Чимином.       Пак появляется за дверью, как и обещал, к девяти. Раньше он к Чонгуку в гости не заходил, потому немного осматривается и лишь после этого устраивается на стул рядом с Чоном на кухне. Вспоминает о купленных по дороге печеньках и ругает себя, что не подумал вместо этого лучше купить им пива и сухариков. Даже предлагает Чону сбегать за ними. Но у брюнета нет сейчас для этого желания. Потому он убеждает Пака, что обойдутся сегодня чаем, а вот в следующий раз выпьют как следует, заодно и сдачу последних экзаменов Гука отпразднуют. Чимин с радостью соглашается на такую перспективу.       Спустя какое-то время они перемещаются в комнату и смотрят неплохой боевик. Чон ненароком цепляется взглядом за расходящиеся на стенах обои, смаргивает, когда видит в щелях между бумагой чьи-то глаза, наблюдающие за ними. Перемещает взгляд на часы. Почти час ночи. В третьем часу Пак, сидящий рядом, съезжает на подушке и засыпает, а Чон уменьшает звук телевизора и накрывает его пледом. Вновь и вновь бросает взгляд на циферблат часов. Прислушивается к звукам вокруг, старается не смотреть на щели между обоями на стенах.       В три часа тринадцать минут он выключает телевизор и тихонько подходит к двери. Заглядывает в глазок. В три часа четырнадцать минут появляется сосед. Чонгук отходит от двери, подскакивает и скорее тормошит ничего не понимающего сонного Чимина. Тянет того к входной двери, постоянно приставляя палец к губам, говоря этим быть тише. Наблюдает за тем, как Пак чуть приподнимается на носочках и смотрит в глазок. Чон следит за его реакцией, затем, как бровь парня чуть взлетает вверх, и он кивает. Тихо шепчет что-то о волосах соседа, о их яркости, пока Чонгук, поменявшись с ним местами, продолжает наблюдать за красноволосым. За тем, как тот почему-то лишь прикрывает свою дверь, но не щелкает замком. Сосед появляется в коридоре вновь, поправляет сползающую на глаза багровую челку и поспешно уходит куда-то. Так и не щелкнув дверью напоследок, но, кажется, и не заметив этого. Чон делится этим с Чимином, и они тихонько открывают дверь, за которой скрываются. Выглядывают из нее, как два шпиона, убеждаясь, что сосед и правда ушел. Пак даже бегает к окну, чтобы лицезреть удаляющуюся спину красноволосого. После этого они пару минут стоят в нерешительности, переглядываются и смотрят на дверь напротив. Чимин даже признается, что подумал, что Чон сходит с ума, хотел даже врача ему осторожно посоветовать, а брюнет говорит, что и сам уже было так решил, хоть и отказывался признавать. Пак вдруг предлагает заглянуть к соседу, чтобы уж совсем успокоить парня, и тот понял, что красноволосый — обычный чудик и не более, остальное он себе накрутил и напридумывал. Чимин тянется к ручке чужой двери и тянет её на себя. А в Чоне скребет дикое любопытство, но он не двигается с места. В какой-то момент хочет даже ударить друга по руке и сказать, что не стоит этого делать. Но интерес оказывается сильнее, перевешивает сомнения. Пак предлагает одному из них постоять на стреме, а то ведь, кто знает, вдруг сосед неожиданно вернется. Брюнет отказывается, говорит, что они быстренько, и раз вместе вошли на чужую территорию — вместе из нее и выйдут.       Они осторожно проходят по коридору в чужой квартире по почти черному ламинату и наблюдают вполне дорогую обстановку в стиле некого минимализма. Широкую кровать, отчего-то стоящую посреди комнаты, шкаф слева от окна и две тумбочки у стены, на которых стоят по два горшка с уже знакомыми Чону «ноготками». На которые он также указывает и Чимину, а тот повторяет их значение и то, что он странный все-таки. Очень странный этот его сосед и им, наверное, лучше скорее уйти. Все равно ничего интересного тут нет. Чон с ним согласен. Никаких высохших трупов и будущих жертв он тут не наблюдает. Да и животных тоже не видит. Хотя и не понимает, откуда тогда ему слышался тот скрежет по двери, раз кошек и грызунов тут не видно. По пути обратно замечает стол с двумя стульями и один холодильник на кухне. Думает заглянуть в морозильник, но Пак тыкает ему в спину и шепчет, чтобы тот не сходил с ума вновь. Вряд ли они найдут в нем чьи-то головы. Чонгук кивает, вот уж правда.       Брюнет наконец вздыхает с облегчением, он все-таки не спятил, и теперь этому есть свидетель. Вот только у Чона отчего-то начинает болеть голова, а дверь впереди вдруг распахивается. В коридоре включается свет. Хозяин квартиры возвращается. Разъедает воздух еще одним дыханием. Парни стоят в чужом коридоре и не знают, что делать. Бежать или начинать оправдываться. На удивление, Пак реагирует первым. Подрывается с места, хватая Чонгука за руку, и пытается выбежать из квартиры, оттолкнув соседа. Увы, дверь хлопает прямо перед их носом быстрее. Красноволосый усмехается, довольно скалится, глядя на них. Не дав сказать и слова, толкает Чона в сторону, а Чимина тянет к себе, разворачивает в резком движении и прижимает лицом к стене, слегка выворачивая его руки. Чонгук поднимается на ноги почти моментально, но картинка впереди начинает вдруг чуть заплывать. «Как же не вовремя» — думает Гук. Опирается рукой о стену. Раскрывает и без того большие глаза ещё больше, наблюдая за действиями впереди. За тем, как свободная рука соседа скользит по спине его друга, заставляя того чуть материться. Как красноволосый сжимает его зад и, подойдя совсем впритык, выдыхает ему в самый затылок, заставляя Пака брыкаться в бесполезных попытках. Чон пытается прикрикнуть на него, сказать, чтобы отпустил их, они ведь не воры и не хотели ничего плохого. Собирается помочь другу сбежать, но вырывается из его глотки только что-то вроде буквы, которую не получается выговорить правильно. Он скользит пальцами по стене и делает пару шагов вперед. Сосед лезет длинными пальцами Чимину под футболку. Чон все же был прав, он не просто так околачивался у цветочного магазина друга. И теперь, похоже, брюнет сам привел друга в чужую ловушку. В осознании этого, Чон чуть воет. Падает на пол, чувствует дикую тяжесть в ногах. Ползет чуть вперед и хватает этого ненормального за ноги. А сосед, уже чуть приспускает штаны на Чимине, оглаживает его голые ягодицы, крепко сдерживая руки Пака одной рукой, кажется, лишь наслаждаясь сопротивлением парня и тем, что тот, перестав угрожать расправой, теперь скулит и просит отпустить. Чон бьет по ботинкам, по ногам красноволосого, но удары выходят такие слабые, что парень лишь тянет улыбку все выше, возвышаясь над ним, как и тогда в отражении, дотягивая уголки губ почти до ушей. Отталкивает Чонгука той самой ногой. Больно двинув ему в плечо. Продолжает лапать сопротивляющегося Чимина, смеется когда тот пытается крикнуть. Низким насмешливым голосом заявляет, что их никто не услышит. И более не разменивается на лишние слова. Расстегивает ремень на своих темных джинсах. Заставляет Пака биться от ощущений чужих рук на своих оголенных бедрах. А Чон не может даже толком пошевелится. Не понимает, что происходит. Что творится с его организмом? Почему тело все меньше его слушается? Как такое может быть? Какие же они идиоты, что решили заглянуть в логово зверя. Чон пытается взвыть, от беспомощности, царапает ламинат на полу. Длинные пальцы тем временем, ускользают между двух половинок и заставляют Пака прогнуться, чуть вскрикнуть от боли. Стоящий колом член соседа, освободившийся от лишней ткани, трется об кожу Пака. Заставляя того махать головой в несогласии. Пальцы соседа плавно исчезают в чужом теле, разрабатывают анус Чимина. Чонгук закрывает глаза, когда видит, как тот вытаскивает из него эти пальцы. Когда видит, как Пак бьет головой об стену и, кажется, теперь уже даже плачет. Он зажмуривает веки до боли, когда наблюдает, как этот изверг приставляет свой член к анусу Пака, когда теряется в нем с первым толчком. Чонгук слабо бьет затылком по стене, об которую опирается, и не может уже даже толком поднять руку. Чувствует дикую слабость во всем теле и желание кричать во всё горло. По щеке скатывается слеза бессилия и ненависти к этому ублюдку и к самому себе. Он слышит, как член тихо пошлепывает в заднице друга. Как скулит от этого Чимин. Слышит, как тот всхлипывает. Чонгук соскальзывает по стене и падает головой на ламинат. Открывает глаза и ужасается ещё больше, пытается дернуться, но ничего не выходит. Толчки впереди, кажутся, такими быстрыми, что взгляд Чона просто не поспевает за ним. Он снова пытается что-то сказать, но кроме слабого мычания, ничего так и не выходит. Красноволосый продолжает трахать его друга. Чон цепляется взглядом за обои, об которые трется тело Пака, вжимаемое туда толчками. Он улавливает между швами знакомые щели и глаза, много наблюдающих за ними глаз. Он слышит кроме грязного хлопка об чужие ягодицы уже знакомое шуршание и скрежет. То доносится откуда-то сверху, там, со стороны комнаты. Чон вспоминает о «ноготках» стоящих на тумбочке этого зверя. Он до смерти хочет разнести теми горшками ему лицо. Чон чуть двигает пальцами и теряет прежний пошлый звук. По ягодицам и бедрам Пака сочится белесеная сперма. Сосед выходит из его чуть ослабшего тела, резко разворачивает парня к себе, обхватывает его подбородок пальцами. Сжимает их на его лице, оставив теперь свободные руки парня висеть по швам. Поддается вперед и нагло целует Чимина. Чонгук мысленно просит его прекратить. Оставить его друга в покое. Умоляет отпустить. И не сразу замечает, как короткие пальцы друга приходят в движения, обхватывают шею соседа. Прижимают его к себе поближе и отвечает на его поцелуй ещё более дико. Чон запутывается, мимолетом осознает, что теперь уже точно или он, или Пак сходят с ума. А Чимин продолжает, тянет парня за волосы, проводит языком по скуле, ведет себя незнакомо, как умалишенный. Трется об него уже сам. Опускает руку на член соседа и гладит его, почти нежно, сжимает в своих небольших ладонях. Заставляет красноволосого подхватить себя за бедра. Отрывается от поцелуя, хватаясь за его плечи покрепче и позволяет насадить себя на член. Сам подается бедрами ему на встречу, обхватывает ногами за бока. Скользит спиной по стене, когда в него вновь начинают толкаться. Целует изверга так, словно желает его съесть, напоминает изголодавшегося по желанному куску плоти зверя. Кусает, затем облизывает кожу своего же насильника. Чон наблюдает за всем этим, как в замедленной съемке. И все больше запутывается в этом диком кинофильме. Отстранено понимает одно, что не он спятил. Нет. Из них двоих, совсем не он, а именно Пак сошел с ума. Чонгук боится предположить, как давно это случалось. Был ли тот вообще когда-нибудь нормальным. Что вообще теперь значит это «нормальный»? Имеет ли оно хоть какой-то вес в творящемся безумии. — Я скучал, — отрываясь от губ соседа подает голос Пак. А Чон убеждается в своих догадках. Пак, похоже, не был нормален с самого начала. Наверно, он и вовсе никогда не был нормален. — Я все сделал сладкий, как ты и просил, — почти мяукает Пак, обнимая парня ногами и руками сильнее, принимая его в себя как можно глубже, — долго же нам пришлось с ним повозиться.       От их голосов и выдохов, смысла слов и действий мир Чона разваливается, как дом под снос. Он разрушается, как то высохшее дерево из кошмара. Ему кажется, что как и тогда во сне, сейчас внутри него нечто разлагается и хочет вылезти наружу разрывая стенки горла. Чонгук вспоминает добрую улыбку Чимина, смотрит на это мельтешащее подобие лица сейчас, и хочет выблевать все то время, что доверял этому человеку. Он вспоминает о тех трех горшках с травой на его столе. И то, как спрашивал о их значении одну знакомую из института, мать которой флорист. Помнит, как тогда удивляется. Услышав, что трава, обычно значит покорность и подчинение. Не понимает тогда, зачем Пак выращивает ее в трех горшках на столе. Ведь трава обычно растет на газоне, и за ней не надо так уж тщательно ухаживать. Чон моргает, чуть абстрагируясь от пошлых скачков впереди, и прибавляет те три горшка с травой на столе с теми четырьмя, что стоят в комнате с оранжевыми ноготками. Выходит их семь, но что-то не так. Потухающая с каждой минутой интуиция шепчет, что в этом во всем где-то лежит знак. Что за значением в три целых четырнадцать десятых, следует еще множество цифр. — Надеюсь, Тэхен-а, тебе понравилось иметь меня в качестве жертвы, — искривляя губы в подобии улыбки, говорит Чимин. А Чон, вроде улавливает, что не так. Кажется понимает, почему его сосед выходит и приходит именно в три часа четырнадцать минут. Что, похоже, эти больные помешаны на заглавных буквах своих имен. В их переплетении во всем. Три горшка на столе Чимина. Три. Т — Тэхен. Он словно всегда с Паком, и только для него то выращенное им покорность и подчинение. У его соседа же в комнате четыре горшка. Четыре. Ч — Чимин. В них цветут оранжевые ноготки. Эдакое противоречие, как любил повторять Пак. И то, что, похоже, он в нем обожает. Желтые «гиацинты» — ревность. Что значит сосед ревновал к Чонгуку. А Чимин все это время обманывал его, и тогда, сосед был в его магазине. Он вдыхал запах той чертовой «бегонии». Чонгук никогда не сходил с ума. Они все это продумали. И тот же Пак, похоже, что-то и подсыпал ему в чай, пока он открывал принесенные им печенья. И теперь Чон тут, он слаб и практически добит всеми этими открытиями. Что ещё они хотят с ним сделать? Чонгук сглатывает свои страшные предположения и вновь пытается пошевелить рукой. Он ощущает себя пластилином. А парочка впереди, наконец, чуть сбавляет обороты. — Ты великолепен, Чимин-и, — довольно тянет Тэхен и кончает в парня, не торопясь выходит из него, медленно опускает Пака на ноги и сжирает в подобии поцелуя. Чимин не уступает, усмехается, вытягивая из чужого рта слюни и размазывая их по подбородку. Кое-как оторвавшись друг от друга, они обращают свой взгляд на притихшего на полу Чонгука. — Пора заняться и нашим малышом, — скрипит голосом, словно досками в старом полу, голос его соседа. А Пак вторит его словам и снова растягивает на лице это мерзкое подобие улыбки. Чон думает, что три и четырнадцать в значении «Пи» не верны. Что цифры далее тоже имеют значение. Что ну не зря же они там и, что ему уже не уйти.       Тэхен скидывает по пути все лишнее и подходит к нему, склоняется, хватает за горловину футболки и тащит по ламинату в сторону комнаты. А Пак следует позади, рассматривает Чонгука, как голодное животное. Он уже ничем не напоминает его прежнего друга. — А знаешь, что самое забавное? — спрашивает Пак глядя Чону в глаза, прекрасно понимая, что тот не сможет ему ответить, — мы впервые увидели тебя ровно в три часа четырнадцать минут, представляешь? В наши с Тэ три часа четырнадцать минут. Ты тогда появился чуть пьяный из клуба, около которого мы стояли. В тот ноябрь ты словно был послан нам судьбой Чонгук-и, — издевается Пак, — мы тогда как раз дожидались кого-нибудь, кто нас заинтересует, и хоп, появился ты. В наш с Тэхеном час, — повторяется он, — с квартирой и магазином вопрос решился легко. Мой сладкий в этих делах профи. Ты, глупыш, ведь даже не заметил, что мы с Тэ появились в твоей жизни почти в один и тот же момент. С тобой было забавно дружить, хотя по-началу ведь тяжело было даже подружиться, а потом постоянно хотелось разложить тебя на своём прилавке. Но это было бы слишком легко. Хотелось поиграть подольше, так сказать, раззадорить аппетит. И вот оно, любопытный ты наш малыш, тоже не устоял перед Тэхеном, — на этом тащащий Чонгука сосед усмехается, — последним штрихом в нашей игре стали те «маки», что я вручил тебе в магазине. Они, кстати, никогда не наделялись особым значением, но если все же поискать, можно узнать, что красные «маки» скрывают в себе значение удовольствия. Я подарил тебе три красных «мака» и подал знак этим Тэхену, что сегодня в наших планах наверстывание потерянного времени. Сегодня, наш мальчик, твой звездный час в качестве нашего десерта.       Тэхен приподнимает его за подмышки и бросает на кровать. Отходит куда-то в сторону тумбочек. А Пак залезает на постель, садится на него сверху, устраиваясь в районе живота и задирает майку Чонгука, скользит по выделяющимся кубикам пресса на животе. — Я знаю, знаю, тебе, наверно, немного страшно, но, поверь, тебе понравится. А кое-какая таблетка, которую я подсыпал тебе ещё в цветочном магазине и недавно кинул в твой чай, сделает прилив наслаждения для тебя ещё более восхитительным. Вот увидишь, — убеждает ненормальная копия его былого друга. Чон чувствует, как от ужаса на лбу выступает холодный пот. Брюнет пытается плюнуть Чимину в лицо, но не может даже этого, только сам давится своими же слюнями. Тело его не слушается. Чимин рвет на нем футболку, бормоча что-то о том, что она мешает. Что одежда такому телу ни к чему. Затем приподнимается и тянет с него оставшиеся тряпки. — Хм, хорошая игрушка, — отмечает Пак, глядя на член Чона, за что получает шлепок по голой заднице от подошедшего к ним Тэхена. Чимин лишь улыбается на его действия, забирает с его рук какой-то тюбик, похожий на крем, и рассматривает его. — Охлаждающая, — читает Пак вслух, — что-то новенькое, тоже хочу попробовать, — добавляет он и расставляет свои ноги, — мы с тобой обычно вообще ничем подобным не пользуемся. Но, спасибо, что послушал и прикупил милый, думаю Чонгуки вскоре тоже оценит твою доброту. — Тэхен лишь усмехается, разглядывая развратно раздвинутые ноги. — Какой же ты ненасытный, — довольно изрекает он, выдавливает гелеобразную массу из того тюбика на свои пальцы. Толкает Пака спиной на кровать. Устраивается между его ног поудобнее и скользит теми влажными пальцами в анус Чимина, входит в него сразу тремя. — Ничего так, — оценивает Пак, чуть прикрыв глаза. Тэхен же вытаскивает пальцы, тянет краешек губ вверх и входит в него с первым же толчком как можно поглубже, — детка, а вот так совсем отлично, — через стон сообщает ему Чимин. А сосед ускоряется в нем. Кровать чуть трясется от ритмичных движений. Чонгука почти тошнит от того, что происходит теперь уже прямо у него под ногами. От этих гортанных звуков, которыми стонет Чимин. От звука трения их тел и от понимания, что следующим будет он сам. Чон ничего не может с этим сделать.       Тех глаз, наблюдающих за ними из-под разошедшихся швов между обоями, становится все больше. Эти глаза сверкают оттуда. Чон чувствует их мерзкие ухмылки и желание присоединиться к этим пошлым играм. Он ощущает, короткие пальцы на своей ноге. Их дрожь, передающаяся через вибрацию тел и ему. Он снова ловит стон Чимина, вновь и вновь разбивается о прежние воспоминания. Кое-как в слабой хватке сжимает одеяло под собой. Желает сжечь тот магазин с его лживыми цветами. Сжечь его вместе с этими двумя.       Движения впереди замедляются, Тэхен ещё пару раз толкается в податливое тело и выходит из него. Ложится рядом, переводя чуть тяжелое дыхание. Скользит пальцами по животу Пака, поднимается выше и чуть сжимает ореолы его сосков. Чимин лежит без движений не больше минуты, затем приподнимается и облизывает чужие губы, кусает их вновь, как дикий зверь, получивший наконец свой кусок мяса. — Чур я буду первым, — улыбается он, отрываясь. Тэхен хмурится на его слова, и молчит, кусая нижнюю губу. Пак внимательно следит за ним, не выдержав, целует вновь, — хорошо, будь первым ты. А я сразу за тобой. Так лучше? — пробует Пак. — Отлично, — чуть хрипло соглашается сосед. А у Чонгука волосы от их слов ходят дыбом. Сердце стучит с такой силой, что порой резко глушит даже намеки на звуки. Кажется, кровь в венах густеет с каждый секундой сильнее, скапливается в корнях вен, путает их, как скрученный шланг с водой и раздувается, намереваясь лопнуть. Чон надеется, что так и будет, и они лопнут. Он молит об этом. Пускай все исчезнет. Пожалуйста.       Безобразная ухмылка возвращается и лезет все выше и выше. Красные волосы вновь напоминают лепестки тех лживых «маков». Пак за ним напоминает куклу. Его лицо схоже с маской, которую носят на карнавалах. Широкие ладони ложатся на его коленные чашечки, раздвигают ноги. Делают с ним то, что пожелают, и Чон вновь ощущает себя пластилином в чужих руках. Он чуть двигает головой, и чувствуют как слезы соскальзывают с глаз, прикованных взглядом на этих монстров. Тэхен вновь выдавливает той массы из тюбика себе на пальцы и пропадает где-то между ногами Чонгука. — По одной, не забудь. Наш мальчик ещё девственник, — напоминает Чимин за его спиной, внимательно следя за тем, как длинные пальцы погружаются в анус Чонгука. Как брюнет чуть вздрагивает от этого. — Расслабься, — рекомендует Тэхен, проходит голосом до кончиков пальцев. Чон чувствует его в себе, и это противоестественное чувство давит на виски. Заставляет и без того бездействующее тело окаменеть от напряжения. Он не может двигаться, но внутри ощущает все настолько остро. Пытается как-то двинуть ногой, но все это выглядит смешно. Ничего так и не выходит. К первому пальцу присоединяется второй. Нечто прохладное и чужеродное движется внутри с теми самыми пальцами, проходит с обратной стороны кожи. Чон открывает рот. «Не надо, пожалуйста» — хочет попросить он, наплевав на гордость. Тут она никому не интересна. Вот только и жалости у этих монстров нет. Он как рыба открывает и закрывает рот, не в силах протянуть и буквы, лишь какой-то недозвук, больше похожий на скулеж побитого щенка. А те глаза, выглядывающие из-под обоев радуются его боли. Он видит улыбки этих блестящих глаз. Пальцев становится все больше, они тихо хлюпают в нем с чем-то прохладным, как вода в галошах, что он носил в деревне у бабушки. Тонкие конечности входят в него все глубже. Заставляют ненароком возбудиться, чем радуют глаз этих тварей. Чон не контролирует свое тело, его контролируют бесы. Пальцы выходят из напряженного тела. Чон умоляет про себя, он кричит внутри сжалится над ним. Но Тэ лишь подтягивает его за ноги ближе. Чон ощущает его влажный член у своего прохода. Ощущает его мерзкую ухмылку по всему своему телу. Затем чуть содрогается от резкого движения. Сосед входит грубо, сразу видно его терпение и без того на исходе. Он пытается загнать свой член как можно глубже в узкий девственный проход. А Чон чувствует, как со вторым толчком в его тело, лопаются капилляры в голове. И там внутри нечто разрывается и вновь хлюпает, как грязь под резиновыми сапогами, и этот пошлый звук становится все громче с движущемся в нем членом. — Он такой узкий, я не могу взять привычный темп, — жалуется Тэхен, сжимая бедра Чонгука почти до синяков, — перестань сжиматься! — прикрикивает он на парня. — Ну, ну, будь нежнее, у него же это впервые, — массируя напряженные плечи своего любовника сзади и наблюдая за его движениями, облизывается Пак, — и да. Надо было сначала отдать его мне. Я бы растянул и подготовил его лучше, — выдыхает Чимин кусая мельтешащее ушко. Говоря все так, словно Чон не живой человек, а резиновая игрушка       Тэхен чуть дергает шеей от его действий, вгоняет свой член в узкое нутро поактивнее. А Чон слышит вдруг аплодисменты, они рассыпаются вокруг него. Они вылезают из-под щелей и дыр. Из-под царапин и отверстий. Всё перед взглядом трясется и ускользает, орган соседа набухает в нем и становится ещё больше. Походит на то, будто кто-то взял дрель и сверлит в нем отверстие в живую. Все сверлит и сверлит, затем меняет сверло на ещё большее, прибавляет мощности и снова сверлит. Чон чувствует, как от него отлетают куски, как внутренности превращаются в воронку. Взбалтываются в кашу. Чон ощущает как та дрель проходит до нервных окончаний. До всех сразу. И Чонгука подбрасывает на постели, он выгибается до хруста костей, принимает монстра глубже. Неосознанно хрипит. Его тошнит, и парень не сомневается, что желчь готовая вырваться из него имеет едко-оранжевый цвет, как и те «ноготки» на тумбочке позади. Как и лепестки тех оранжевых лилий, что никто не покупает. В нем подрывается снаряд, а осколки вонзаются в кожу. Разделывают его как тушу только убитого животного. Перед глазами воздух вдруг обретает форму того засохшего дерева из сна. Боль заставляет раскрыть рот в немом крике. Слюни вытекают из-за рта вместе с желчью. И заставляет морщится от кислоты оцарапавшей горло. Хлопки миллиона рук, скрывающийся за обоями, нарастают, как белый шум в не показывающем телевизоре. Кто-то вытирает ту желчь с краешка губ. Кто-то улыбается ему когда-то знакомой улыбкой. И тот же кто-то говорит, что теперь его очередь. Чужой орган покидает его тело, перемолов всю суть и душу словно в блендере и разукрасив напоследок своими следами разорванные кишки. — Ты его кажется порвал, — говорит Пак, отодвигая от него Тэхена. — Твоя задница мне больше по душе. В нем слишком узко, — заявляет на его слова сосед без капли сожаления и целует Пака в шею.       Чимин занимает его место между ногами Чонгука. А Чон уже даже не плачет. Нерв прищемляет, не дает больше выход слезам, заставляя высыхать глазные яблоки как сушенные фрукты. — У меня чуть поменьше малыш, тебе будет легче, — улыбается Чимин. А Тэхен подстраивается позади него и обнимает Пака, обхватывая длинными руками вокруг живота, целует того в спину. Парень усмехается, закидывает ноги Чонгука себе практически на плечи, — хорошие ляжки, — подмечает он вслух, хлопнув по ним. Склоняется к его животу лицом, складывая Чона почти пополам. Затем вдруг охает, ему прямо в живот, чуть щекоча у ребер светлыми волосами, спадающими с лица. Чон что глохнет, что наоборот слышит так громко, что хочется выковырять себе перепонки. Мерзкая влажность окутывает его от макушки до пят и обещает, что это ещё далеко не конец. Вторят ей и лица впереди. Эти гримасы человеческих лиц, притворяющиеся людьми. Чон хочет откусить себе язык, но понимает, что и рта то все никак закрыть не может. Та дрянь, что Пак подсыпал ему, с каждой минутой делает его ещё более и более беспомощным и тут же все более чувствительным ко всему остальному. Он вдруг обращает внимание на потолок и видит, как с него свисают те самые, похожие на синие фасолины цветки. «Аконит», как вспоминает в плывущим сознании Чон. Они свисают оттуда, как «глициния» в цветочном магазине. Они становятся все темнее, чернеют на глазах. Затем и вовсе гниют, как опавшие осенью листья. Из этих высохших соединений прямо на его глазах расцветают темно-красные розы. Он тоже свисают бутонами вниз и заставляют Чонгука улыбнуться ни с того ни с сего. Ему вдруг кажется, что защемление у тонких венок глаз проходит, и что шипы тех роз, теперь, стекают вместе с его соленными слезами с глаз. Мерзкая прохлада вновь расползается внутри, только теперь уже движется в нем короткими пальцами. Недолго совсем. Чон чувствует легкий сквозняк. Чувствует в себе чуждую заполненность и толчки, вновь раскачивающую кровать. Он видит красные волосы, торчащие за спиной Пака. Чимин трется животом по паху Чонгука, трахает его даже ещё более остервенело, нежели Тэхен. А сосед нажимает тому на спину, заставляя почти лечь на брюнета, и присоединяется к звонкому трению. Заставляет Чимина лизать Чонгуку соски и стонать туда от ярких ощущений. Пак трахает Чона, а Тэхен в такт ему, пристроившись сзади как следует, трахает его самого. Темно-красные лепестки опадают. Они летят с потолка, словно хлопья снега. Чон вдруг чувствует, что хочет смеяться. Дико хочет хохотать во все горло. А лепестки все падают и падают на лицо и на тела мельтешащие перед ним. Он чувствует, как Чимин стонет все громче и кончает в него. Подается задом назад посильнее насаживаясь на член позади. — Тэхен-а, детка, сильнее, — кусая красные, словно те самые лепестки, опадающие с потолка, губы, хрипло тянет он. Прикрывает глаза от удовольствия. Красноволосый берет его ещё жестче, вновь заставляя падать на Чонгука, вдавливая Пака в измученное тело брюнета. В воздухе пахнет чем-то терпким, соленым и сладким одновременно. Чон чувствует, как его обугленные внутренности, напоминающие догорающий дом, с хрустом разваливаются и превращаются в пепел. Он надеется, что сейчас, наконец, подохнет, что сейчас сердце перестанет биться, и все закончится, что лепестки перекроют ему кислород, и он удавится ими. Но этого не происходит. Ему не везет. Никто и ничто не дает ему и шанса задохнуться.       Мир или что это, уже непонятно, взрывается, разбрасывая ошметки его свежей плоти. Разрывается на молекулы в тот день, что Чону кажется вечностью, ещё не раз. Они меняются в нем. Продолжают рвать кишки и хлюпать членом в крови в взрывающихся словно хлопушки капиллярах. В какой-то момент Чонгук ловит себя на том, что уже не лежит, а стоит на четвереньках перед чуть раздвинутыми ногами соседа. А член, что поменьше, продолжает скользить в его заднице, уже почти как цельное составляющее той части его тела. Он ловит себя на мысли, нет, на понятии, что подается этим толчкам навстречу и уже сам хочет почувствовать их глубже. Хочет в себе тот, что длиннее. Он склоняется лицом ниже и понимает, что облизывает этот орган, готовит его для себя же, с причмокиванием принимает его в свой рот, слюнявит чуть кислыми слюнями. Дожидается, когда орган Пака выходит из его ануса, развозя за собой на его ягодицах капельки спермы. Ощущает, как проход тут же начинает зудеть от незаполненности. Дико бьет этим чувством, покрывая все тело мурашками, желанием и одновременно с этим отвращением. Чон неуклюже перелезает к соседу на живот, затем с помощью его же рук, наконец, садится на то, что привносит блаженство. На тот ствол, что ему нравится больше. Он начинает привставать и садится на нем. Затем стонет не своим голосом. Ощущает, как Пак позади скользит членом по его спине, как кусает его за плечо. Видит, как от этого, лицо Тэхена, становится чуть злее и он заставляет Чонгука принимать его в себе быстрее. Сосед хватает выглядывающего из-за его спины Пака за руку и тянет того на себя, мокро целуя того в сочные словно свежие ягоды губы, при этом продолжая трахать Чонгука, восседающего на себе. Чон наблюдает, как в мельтешении былых частиц смеются стены, как по ним расползаются колючие папоротники, и из их разросшихся стеблей цветут ярко-желтые лилии. Он чувствует, как к горлу подкатывает, и Чон давится. Выблевывает наружу цветок. Тоже лилию. Только оранжевую. Он больно ударяется об ламинат, скинутый с кровати, и наблюдает, как его место занимает улыбающийся Пак. А он лежит на полу, как грязная кукла, поломанная изнутри и снаружи. Снова блюёт цветущие оранжевые лилии. Задыхается от их мерзопакостного запаха, от скрипа ножек кровати об пол и стонов на ней. Чон так и лежит там забытой игрушкой, пока те продолжают наслаждаться друг другом. Лежит так, пока Пак соскочив с чужого члена, наклоняется к паху Тэхена лицом и отсасывает ему. Чон лежит там на полу и гниет, наблюдая за всем этим. Лишь изредка понимая, вылавливая хоть что-то, и тут же теряясь в этом обезображенном цветении вновь.       Чонгук не знает, когда он точно отключается. Он только чувствует щекой и голым телом прохладную поверхность ламината. Затем ощущает кусок ткани, укрывший его, и звон бокалов откуда-то сбоку. Вроде со стороны кухни. Затем снова стон и скрип ножек того небольшого стола, что он видел ранее. Кажется, сосед берет Чимина еще и там. Похоже, Чону уже не стоит надеется на спасение. «Спасение» звучит до истерического хохота смешно, интересно, что в его случае спасать-то теперь вообще?       Закончится ли это когда-нибудь? В нем же уже просто нечего рвать. Нечего сжигать и топтать. Ничего же уже не осталось. Может ему уже все же дадут умереть? * * *       Когда он вновь открывает глаза, то оказывается в какой-то палате. Трещины и надломы в его теле тут же напоминают ему о случившемся. Те таблетки, что ему подсыпали, кажется, полностью выветриваются из крови. Чон сжимает в руках подушку и кричит в нее по нескольку раз на дню. Кричит в неё, как только может. Словно от этого станет легче. Ну да, как же.       Позже он узнает, что его нашли прямо у дверей больницы. Оказывается, Чона подкинули к дверям, как побитого жизнью бездомного щенка. Врач пытается расспросить его о случившемся. Он знает, конечно, про его изодранное нутро и изуродованное укусами и засосами тело. От тех воспоминаний Чонгука снова тошнит, и кружится голова. Чон молчит, он ничего не рассказывает об этом дне, и все остается только между лечащим его врачом и им. Он начинает нормально ходить только через дня три, а от еды его постоянно выворачивает. В конце недели ему приносят цветы. Чон открывает глаза, видит на тумбочке с боку букет чайных роз и начинает трястись. С размаху разбивает вазу с цветами об стену и вылезает из кровати. Он ненавидит цветы. Боже, как же он их ненавидит. Он дрожит, словно сильно замерз, и его опять тошнит. Словно он наелся помоев, и они застряли у него между зубами. Чон даже чувствует запах этих отходов. Прибежавшая на шум медсестра, напоминает, что ему надо принять успокоительные. Она собирает те разбросанные по полу цветы и осколки вазы. Как бы невзначай говорит, что чайные розы значат, что тот, кто прислал их, всегда будет помнить его.       Всегда будет помнить.       Медсестра убирает все и уходит. А Чон садится на пол за тумбочкой и наблюдает трещины на крашенных стенах. Он видит в этих трещинах знакомые глаза и мерзкие улыбки, от которых никогда уже не отмыться. Он видит, как они смотрят на него, как ждут повторной встречи. Чон слышит, как они усмехаются за дверью, как тогда, на лестничной площадке, как скребут с той стороны, пытаясь напугать. Брюнет знает, он никогда не сходил с ума, вот только кто ему теперь поверит. Самое смешное, кому он теперь осмелится об этом рассказать. Никому.       По приходу домой, парень находит записку в двери. Он уже знает ее отравителей.       «Мы ещё вернемся, наш мальчик. Отпразднуем за одно и сдачу твоих экзаменов» — гласит она.       Чон разрывает записку на месте и кидает ее куски в соседнюю дверь. Скрывается за своей. Как кукла управляемая за веревочки, он проходит прямо к кровати и ложится спать.       Чонгуку приходится ходить ещё какое-то время в больницу. Как-то возвращаясь оттуда, он скупает в одном из цветочных магазинов все оранжевые лилии. Давится от их аромата. Приносит домой и ставит у окна. Он стоит под душем по три-четыре часа и просто смотрит на утекающую в водосток воду. Иногда он находит в ней светлые и красные волосы. Чон знает, кому они принадлежат. Затем выходит из душа и кушает, словно запрограммированный на эти действия точно в то же время. Снова ложится спать, чтобы проснуться в три часа ночи, проверить замки на двери, которые он снова недавно сменил, и заползти под кровать к трем четырнадцати. Чон знает, он не может сойти с ума, он просто выполняет этот ритуал, как профилактику. Иногда Чон находит под дверями лепестки желтых лилий. Лепестки красных маков и чайных роз. Брюнет проходит по ним, как по обычному половому покрытию. Доходит до ближайшей подворотни и там дает себе выход. Выпускает из себя вновь скопившуюся в нем желчь. Иногда ощущает их взгляды за своей спиной, но не оборачивается. Идет, куда шел. Порой резко тормозит посреди дороги и спрашивает себя — а куда это он вообще шел?       Чонгук наблюдает за тем, как оранжевые лепестки чернеют день ото дня. Цветы высыхают и превращаются в сухие стебли. Выбрасывая их в мусор, парень слышит, как хрустят его органы. Не кости, а именно органы. Они трещат там, как-то высохшее дерево в аконитовом поле из сна. Чон держит себя в руках, он уже почти не давится слезами в подушку, почти не глушит в ней крики. Он же не девчонка в конце-то концов. Жаль, за всем этим не чувствуется облегчения.       Чон не сходит с ума, на это он не способен. Он просто пораньше ложится спать, моется чуть дольше, чем раньше, и заклеивает скотчем разошедшиеся швы на обоях. С ним все нормально. Он почти в это верит. Иногда.       Чонгук замазывает глазок на двери и по направлению врача раз в неделю ходит к психиатру. Хотя после визита к нему и не помнит толком, о чем с ним разговаривал. И думает, что лучше бы забыл не это, а тот день. Лучше бы не ходил в прошлый ноябрь с друзьями в клуб и не вываливался откуда в те проклятые три часа четырнадцать минут. Тогда не попался бы им на глаза. Лучше бы он не знал значения тех цветов. Лучше бы не доверял той лживой улыбке. Теперь одни только:       Лучше бы… Лучше бы…       Чон забирается под одеяло и надеется, что эта боль когда-нибудь утихнет. Надеется, что перестанет ощущать их взгляды на своей спине. Чон закрывает глаза и вспоминает, как видел их вчера под своими окнами. Обнимающихся, с улыбкой смотрящих в его окно. Помнит, как видел их и сегодня, только теперь уже прямо в окне противоположного дома. Чон обнимает себя за плечи и пытается верить, что в следующий раз, когда он вновь откроет глаза, не увидит их прямо напротив себя. Не увидит их, склоняющихся над собой. Не почувствует их прикосновений. Чонгук зажмуривает глаза посильнее, улавливает легкий скрип ножек стола об пол со стороны кухни. И правда, очень хочет в это верить. Хочет верить, что не способен сойти с ума.