Лилия

Игорь говорит, что связь двух парней — это плохо. Игорь говорит, что верит в судьбу и в то, что предначертано. Игорь не говорит, что любит, оставаясь ебаным фаталистом. Маленькая лилия, окруженная вязью цветных татуировок и несколькими родинками не значит ничего. Стас выдыхает скупое иди нахуй и, кажется, даже не обижается. Только Игорь не крестится, потому что ментально чувствует всю злость и обиду в глубине этих невозможно красивых глаз. В конце-то концов, Иисус точно знает, что делает. / Диана любит Игоря (скорее всего). Диана любит дорогие шмотки и симпатичных парней, а Игорь так верит, так тупо вколачивается головой в стеклянную, почти незримую стену меж ними. Вокруг Стаса железобетон и он почему-то слабее стекла (хуй знает, почему). Игорь по-прежнему бездействует, Стас по-прежнему закрывается в своём собственном мире, перечитывает Есенина и смеётся. Это ведь смешно, да? (жалко только, что нихуя) Лилия на лопатке пульсирует, зудит, причиняет дискомфорт и ставит в неловкое положение: грохнуться в обморок во время съёмок — не самое лучшее. Игорь смотрит сквозь дешёвые стекла и ему почти не похуй, в отличии от босса, которого не волнует вообще ничего. / Когда утром Стас чувствует горький вкус во рту, сильный озноб и головную боль — такую, от которой мозги расшибает и выворачивает наизнанку, он думает, что явно вчера перепил. Сгибается возле унитаза, кашляет, выблевывает целое ничего, кроме, пожалуй, остервенелых белых листков лилии, понимая, что не пил вчера. И позавчера, кстати, тоже. Парень думает, что о здоровье надо хоть немного заботиться, потому сбрасывает звонок Игоря, выключает телефон и закуривает дешевые сигареты — у Лаврова они явно лучше — и делает заметку, что завтра точно пойдёт в больницу. Конечно, он никуда не идёт. Конечно, Игорь не приезжает. Конечно, легче не становится. / Анна Каренина неплохая такая комедия, если честно. Жизнь Стаса хуевая такая драма, с запахом извечных лилий, который везде. Утром на подушке, на одеяле, в ванной, на кухне, на ебаной Диане, которая какого-то хуя искала Игоря именно у него. Опять напился, что ли. Стаса это волнует. Стасу, кажется, не больно (никто не крестится). Стас, вроде как, даже получает в этом удовольствие. В отхаркивании вместе с легкими лепестками лилий, в выкуривании пачки сигарет, в боли — острой, опасной, разъедающей изнутри. В Игоре, который спустя две недели приходит к нему. — Чаю? — насмешливо хмыкает хозяин, пропуская внутрь квартиры гостя. это даже не смешно, Игорь, серьёзно. Тот лишь неопределенно машет рукой, скидывает кроссовки — пидор, середина ноября — и быстро проходит на маленькую кухню. Чайник кипятится слишком долго, а может, это только так кажется Стасу, потому что поговорить впервые не о чем. Они сидят так ещё с двадцать минут, молча пьют отвратительный дешевый чай, пока Стаса опять не тянет блевать. Как же это блядски не во время. / Игорь видит лепестки. Игорь упорно игнорирует боль в метке, в чертовой лилии, окруженной вязью цветных татуировок и так испортившей жизнь двум парням. Игорь вспоминает случай семилетней давности и ему смешно. — Знаешь, мне цыганка как-то сказала, что рядом со мной все будут страдать. Стас смотрит нечитаемо пару секунд, а после тянется за пачкой чужих сигарет, потому что свои отвратительны на вкус. И прежде чем сделать первую затяжку, хрипло выдыхает: — Дал бы сотку и услышал бы то, что хотел. Только с ней Стас, конечно, согласен. Но это, конечно, не важно. / Стас умирает с хлопком входной двери, сжимая результаты анализов и полностью исписанный лист, на котором корявым почерком небрежно читаются названия лекарств. Их невероятно много, даже слишком много для одного единственного парня, но доктор, вроде бы, даже как-то искренне переживал за него. А может просто знал с первой минуты, что это смертельно. Стас умирает, тушит сигарету о собственное запястье (курить не хочется вовсе) и плачет — без утробного воя души, но с подрагивающими плечами и медленным осознанием всего этого театра абсурда под названием жизнь. Ему, кажется, не хочется даже спросить Иисуса, мол, братишка, что это за херня со мной происходит и, а нет, всё-таки хочется, потому что херня полная и тривиальная. Стасу страшно смотреть на себя в зеркало — похудевший, с огромными мешками под глазами, осунувшийся и такой жалкий. Болезнь высасывает из него всё — радость, желание не сдохнуть поскорее где-нибудь в затхлой подворотне меж двух улиц и с лепестками вокруг. Болезнь носит гордое название Игорь, дешевые искусственные шубы, бороду и корону (всё это тоже искусственное, кстати). Из Игоря неплохой такой актёр, знаете. А Стас просто не научился жить (без него). / Доктор говорит, что это смертельно. Доктор говорит, что нужно срочно договориться со своим соулмейтом о совместном времяпровождении, о чем-то, что будет мешать развитию болезни. Доктору, на самом-то деле, глубоко всё равно на ту драму между ними, просто по-другому нельзя. Стас пишет Игорю всю правду. О лепестках. О болезни. О том, что сказал врач. Стас только не пишет о том, что несколько раз умирал, когда Игорь целовал свою жену, когда говорил о ней, когда спрашивал совета Конченкова, которому вообще поебать на их отношения. Ему бы свои исправить, воссоздать, чтобы метка не болела так сильно, чтобы не просыпаться и видеть, вдыхать, чувствовать эти чертовы лилии. Они ужасны, — думает Стас. Они сломали мне жизнь, — думает Стас. Они — самая большая моя проблема. И единственное, что осталось связывать меня с ним. / Стас слышит, как хлопает дверь, как на пол падают кроссовки — ты совсем, на улице декабрь? — как тихие шаги эхом отдаются внутри, в прокуренных легких, в порванном сердце, в искалеченной душе, где пеплом оседают белые лепестки лилий, собственная никчемность и что-то ещё совсем эфемерное, незримое, но такое болезненное. Стас знает, кто пришёл. Игорь подхватывает легкое тело на руки, прижимая к себе. Стас впервые не может вдохнуть. Выдохнуть, кстати, тоже.