run and gun

Марк не уверен, чем именно является его неспособность произнести вслух то, о чем они оба думают – силой воли или слабостью характера. В итоге Донхёк оказывается либо сильнее, либо слабее и, наконец, говорит: «Мы умрем». Логичный вывод, когда вам по шестнадцать и вы почти без оружия оказываетесь выброшенными на улицу в разгар Судной ночи. Кажется, что вокруг ни души, но если прислушаться и разобрать на составляющие звучащий вдалеке фоновый шум, то все становится на свои места – гул автомобилей, людские крики, вой сирен, выстрелы и звон бьющегося стекла. Город бьется в агонии, забирая с собой всех, кто попадется под руку. Без разбору. – Зачем я поперся к тебе, Господи Иисусе, – причитает Донхёк, обхватывает голову грязными руками. У него ладони содраны и все пальцы в крови. Он прижимается спиной к дверце припаркованной у обочины машины, сидя на асфальте – сомнительное убежище, но с дороги их хотя бы не видно. Мимо проносится очередной автомобиль – грузовик с горящей крышей и с подожженным заживо водителем за рулем. Марк нервно сглатывает, провожая этот адский кортеж взглядом, потому что на Донхёка смотреть страшно. Тот все не успокаивается, продолжая разговоры с мирозданием. – Нет, не я. Зачем ты остался дома? Надо было пойти ко мне. Блядство, я не хочу умирать, не здесь и не сейчас, я не готов. Марк устало трет глаза; это он виноват, это из-за него они тут умрут. Его родители отправились на охоту, едва стукнуло семь часов, а сам он должен был остаться в доме один, но Донхёк, кретинский волнующийся Донхёк, решил составить ему компанию и сбежал из своего семейного бункера, чтобы провести незабываемую Судную ночь со своим лучшим другом в компании нетфликса и трех пачек принглс, пока Сеул за окнами будет тонуть в крови. Сначала они не восприняли стук в дверь как угрозу, но выбитые стекла в окнах – это уже знак. – Я сбежал к тебе не потому, что мне скучно дома, – выпаливает вдруг Донхёк, хватая рыщущего отцовское ружье в кладовке Марка. – Я боялся, что кто-нибудь придет за мною. Типа обезопасил семью, и… Как они догадались, что я здесь? – Какие к черту «они»? – Ну… – мнется Донхёк, заламывая руки, – Все те парни из школы, над которыми я стебался. То есть восемьдесят процентов всей их параллели, половина выпускников и, наверное, еще парочка учителей. У Донхёка вместо речевого аппарата встроенная машина для троллинга, но подвешенный язык вечно позволял ему выйти сухим из воды, как бы хёны ни мечтали надрать ему задницу. – Это не повод убивать, – Марк надеется, что в темноте не видно, как сильно дрожат его руки. Патроны в коробке начинают греметь, стоит ему лишь коснуться ее. – Они меня ненавидят. Марк просит Донхёка не льстить себе. Скорее всего громящие его гостиную люди – сниматели стресса и искатели случайных жертв. Те самые, для которого все это безумие и было устроено. Так себе утешение, лучше бы это были их одноклассники. Договориться и справиться было бы проще. Из дома пришлось валить, причем, цепляясь за карниз и подоконник, спускаться на землю со второго этажа – Донхёк теперь слегка хромает, говорит, что ногу подвернул. Марку по традиции досталось больше – отморозки решили спалить весь его дом. Об этой ночи помимо сотен кошмарных снов ему будет, в первую очередь, напоминать шрам на руке от ожога, которому сейчас до шрама надо было еще дожить. Вместе него – алое пузырящееся месиво, жгущее будто до костей. У них всего один патрон в ружье остался, а времени только час ночи. Донхёк косится на лежащую у него в ногах бейсбольную биту, которую он подобрал возле трупа двумя кварталами назад. Они бежали так быстро, как могли – думали добраться до дома Донхёка, но это слишком огромное расстояние для прогулок Судной ночью. Смертельно огромное. Марк дышит глубоко, пытаясь усмирить панику, потому что Донхёк уже потерян, от него ни одной годной мысли, только нытье и рассуждения о том, как грустно умирать молодым. Им нельзя тут сидеть, видно же со всех окон, а бежать дальше некуда – кругом малоэтажки с заколоченными дверями да за спиной тихая дорога в ад. Самое обидное – тачка, за которой они теперь прятались, изначально планировалась как средство побега, но завести без ключа они ее не смогли. Тут-то Донхёк и перестал храбриться, затянув свою предсмертную шарманку. – У тебя один патрон? Будь другом, пристрели меня! Это было милосердно, никто тебя не осудит, Марк, ну пожалуйста. Мы все равно умрем! Хочу побыстрее и безболезненно! Марк только поджимает губы, знает, что все это невсерьез, но Донхёк молчать не умеет так же, как и плавать. Ему и в обычные-то дни угрожали кровавой расправой за язвительность и черный юморок – интересно, кто-нибудь действительно пытался сегодня его найти? От этой мысли у Марка холодок по спине, несмотря на то, что сердце сгорает в бешеной панике, а рану все еще жжет безбожно. Донхёк будто ловит его ощущения, отрывает ладони от своего лица и хватает Марка за руку, крепко, но аккуратно, чтобы подуть на обожженную кожу в жалкой попытке облегчить чужую боль. Чужую, которая от и до своя. Раз в год ты остаешься совершенно один, все человечество становится для тебя врагом и ты вынужден не доверять никому. Друзья, любимые, семья – все может стать рукой, воткнувшей нож тебе в спину. У Донхёка любящие родители, поэтому он все еще им доверяет: вряд ли бы они стали вкладывать в него столько сил, если бы мечтали прирезать. А Марк каждую Судную ночь ждет подвоха от отчима, который пока что не подводит. Маму с ним отпускать Марку боязно, но он успокаивает себя – ты просто гребанный параноик. Он доверяет отчиму на девяносто девять. Донхёку – на сто. Они пережили все существующие Чистки порознь, и в первую же вместе, наверное, умрут. От чего угодно, но только не от предательства друг друга. Марк жмурится от легкого холодка по пылающей коже и думает, что лучше бы Донхёк остался у себя дома. Ну поплакался бы потом на похоронах лучшего друга, ну все ж лучше, чем это, хотя от представлений Донхёка зареванным и убитым горем ничуть не легче, чем от взглядов на вполне реального – руки в крови, подступающая истерика, его, Марка, старые кеды, потому что вылезать в окно в одних носках он другу не разрешил. И будущее впереди туманное настолько, что путь почти вслепую. Зато вместе. – Нам даже некуда вернуться, твой дом, наверное, сгорел к чертовой матери… А твои родители, когда они вернутся? Боже, мой телефон остался у тебя, мне нужно позвонить маме. Ты когда-нибудь говорил родителям, что любишь их? Я – точно нет. Сейчас самое время. – Надо двигать отсюда, – Марк тирады Донхёка словно не слышал. Он смотрит прямо перед собой в темную подворотню между двумя домами, поджидая неприятностей оттуда, и вытирает вспотевший лоб здоровой рукой. Выстрелы где-то совсем рядом раздаются так громко, что Донхёк подпрыгивает на месте, одной ладонью хватаясь за сердце, второй – за биту. – Господи, еп твою мать, откуда это? Марк снова силится усмирить свои нервы глубоким медленным дыханием. Только теперь замечает, что пара уличных фонарей погасли – наверное, задело пулями. – Тут нельзя оставаться. – Где «тут»? На это сраной планете? – взвизгивает Донхёк, – Резня везде, ты понимаешь? Везде! Его хватают за руку и тянут на себя так резко, что Донхёк едва успевает схватить свое единственное средство защиты. Марк тащит его в безмолвную подворотню, там только мусорные баки, мерзкий запах и грязные кирпичные стены, образующие тупик. Но Марк, накидывая ружье себе на плечо, кидается в проход глубже, а затем поднимает глаза наверх – пожарная лестница, ведущая на крышу. Донхёк давно уже не брыкается и не воет, он теперь тоже смотрит в небо, видя шанс. Тишину вновь разрывает автоматная очередь; откуда и по кому стреляют? – Лезь давай, – толкает Марка в спину Донхёк. Старший пару раз прыгает на пробу – вроде достает до крепящейся выше их головы лестницы, но, когда хватается уже со всей силой, громко шипит и падает вниз, отбивая копчик. Не может крепко взяться за стальную ступень обожженной рукой, ее пронзает болью, а Марка – страхом. – Пожалуйста, нет, сделай это, – взмаливается Донхёк, нервно отбивая пяткой по асфальту, – Ты сможешь, попробуй еще. – Сам попробуй, – Марк отряхивает джинсы и, сжимая губы, смотрит на то, как подтягивается Донхёк, как кряхтит, ругается, но все-таки забирается и твердо встает на нижнюю ступень двумя ногами. – Поднимайся. Биту пришлось оставить, засунув в мусорный бак, чтобы она не перешла снова в руки какого-нибудь придурка. – Без тебя не полезу, – Донхёк подозрительно щурит глаза, глядя вниз – не дай бог его друг решил поиграть в супергероя, – Даже если тебе больно, бери и лезь. Марк кривит лицом, цокает недовольно, понимая, что выхода нет. Никакая боль не позволит ему сократить расстояние между собой и Донхёком этой ночью больше, чем на пару метров. Он прыгает снова, и младший от его страдальческих воплей крепко зажмуривает глаза, тянется помочь одной рукой, но Марк, скрипя зубами, отмахивается: «Только мешаешь». Подниматься наверх все-таки проще: Донхёк задирает голову выше, всматриваясь в черное небо, Марк – в двигающуюся впереди донхёковскую задницу. Перелезают через карниз, грузно падая на обшарпанную кровлю словно мешки с картошкой, но потом даже не поднимаются, лежат рядом, и Марк невольно смеется. Словно они в безопасности или нашли спасение. Донхёк считает звезды (три-четыре-пять) и берет его за руку, переплетая мокрые от волнения пальцы. Они запыхались и дышат громко, но сердце успокаивается – все еще рядом и живые. – Самый блядский день в моей жизни. Их отсюда не достать и не видно, пролежать так до утра, а потом в больницу, к родителям. Донхёк некстати вспоминает о том, что у них еще вроде как вся жизнь впереди. Было бы здорово прожить ее вместе с Марком, потому что после такого никто и никогда не сможет стать ему ближе. И воздух взрывается пулями, выстрелы прямо над ухом, запах пороха и гари, два удара адреналина в сердца. Если раньше грохотало где-то в небе, то теперь перед глазами. Донхёк шарахается, отползая назад, прижимаясь к внутренней стенке парапета, из-за которой, он надеялся, не торчала его макушка. Марк резких движений сделать боялся – стреляли не в них, а будто наугад. Он оказывается рядом с Донхёком, прижимая ружье к груди и выглядывая, едва показывая нос, чтобы понять, откуда и зачем стреляли. – Черт. Зря мы сюда залезли. На земле, кажется, было спокойнее, несмотря на то, что сейчас неспокойно было везде. На соседней крыше отморозок с автоматом, лупящий вникуда, просто стреляющий не глядя во все стороны. Сколько тварей, ютившихся под полом во мраке, вылезло на свет в эту ночь. – Вот теперь мы точно умрем, – подытоживает Донхёк, зажимая уши ладонями; выстрелы такие громкие, что долбят голову изнутри. Он чертовски устал, ему так надоело переживать, бежать, бороться. Марк сжимает ствол ружья крепче – оно теперь, наверное, бесполезное. Выстрелить в безумного мудака не получится, тем более с первого раза. У них под носом помахали спасением, а через мгновение отняли вновь, оставив замирать в страхе, считая секунды. К горлу подкатывает тошнота, руки начинает колотить с новой силой, вот бы вернуть все на пять минут раньше, они бы пошли по-другому, вниз по улице, найдя бы какое-нибудь убежище. А здесь открытое пространство и только спина к стене, плечом к плечу. Марк судорожно облизывает сухие губы, пытается что-то придумать, смотрит на Донхёка, который внезапно ребенок пяти лет, забившийся в угол от звуков грозы за окном. Только их реальный гром состоит из автоматной очереди. Донхёк нервно цедит сквозь зубы по кругу: «Яумруяумруяумруяумру». – Не умрешь, – предложение, неловко замаскированное под факт. – Нет, умру, – Марк слышит в его голосе нотки снова подступающей истерики, – Молодым, глупым, ни разу не прыгнувшим с парашюта и нецелованным, не побывавшим на выпускном и … Донхёк бьется затылком об стену от того, насколько резко Марк наклоняется к нему, оказываясь так близко, что вариант только один – закрыть глаза и будь, что будет. Марк своими мокрыми губами утыкается в его, Донхёка, приоткрытый (болтал ведь) рот и целует так отчаянно и смело, будто верит – им сегодня точно умирать. Глаза закрытые и сердце колотится; Донхёк не знает, что делать в ответ, но тело почему-то отзывается само, и нелепое касание губ становится поцелуем. Первым и, должно быть, последним. Марк отстраняется и долго смотрит в изумленные глаза Донхёка, а потом перехватывает в руках ружье и пристраивает его на парапет, неумело, но вполне уверенно пытаясь прицелиться. – Пошел этот обмудок нахер, теперь я хочу жить. Донхёк сглатывает, смыкает губы, глядит на свои грязно-красные пальцы, которые сжимаются в кулаки. Черноту с неба не смыть, до рассвета еще так много времени. Ну уж нет. – Если мы выживем (а мы обязательно выживем!), то ты пойдешь учиться стрельбе, а я – заводить чужие тачки без ключа. И драться. – И встречаться. – Что? – Что? – Я согласен. Марк усмехается, и оружейный ствол в его руках дрожит, но над ухом шепот Донхёка, призывающий стрелять. Его ладонь у Марка на плече, сжимающая так крепко, что видно – есть еще силы.