Не бойся меня

      Он не раз хотел попросить прощения, но что-то всё время останавливало его. Любой пустяк, который был расценен как «Сейчас не время», на самом деле не являющийся таковым. Любая фраза, понятая как «Давай не будем об этом». Любой брошенный взгляд, якобы говорящий «Пожалуйста, молчи». И Джон молчал.       Шерлока никогда не пугали люди или их прикосновения. Раздражали, бесили, надоедали – да, но страха не вызывали. Поэтому Уотсон поначалу не понимал, почему его друг пытается избежать даже малейшего контакта с ним. То, что его больше не просили передать ручку, достать телефон или заварить чай, возможно, было вызвано значительным изменениям в их отношениях (смерть Мэри оставила тёмный след в жизнях мужчин), но пугливый взгляд на приближающуюся ладонь Джона, намеревавшуюся взять его за предплечье, чтобы обратить на себя внимание, явно был вызван другим. Они никогда не обсуждали это, но Уотсон начинал переживать, что с его другом (вроде как ещё другом) что-то происходит, а он не может помочь. Холмс пока что не приступал к делам, поскольку долечивался от событий, произошедших в больнице, дома, не желая находиться вдали от Бейкер-стрит. Он не принимал гостей, кроме Джона, который сразу же попросил разрешения на проверку состояния его здоровья. «Личный доктор» приходил три раза в неделю, осматривая синяки и кровоподтёки, постепенно меняющие свой цвет с багряно-красного на синий. Он пытался накормить своего «пациента», что у него, кстати говоря, получалось. Но это, скорей всего, было связано с тем, что после приёма пищи Шерлок быстро уходил в свою комнату и ложился спать, поэтому Джону оставалось лишь покинуть дом.

***

– Бога ради, Шерлок, ты же прекрасно питался эти две недели! Что такого произошло, что в тебя даже тост не засунуть?       Джон раздражённо стукнул по столу кулаком, пуская вибрацию и заставляя стоящие на нём тарелки издать громкий звон. Руки детектива, крутящие вилку, резко разжались и выронили столовый прибор, а пальцы впились в деревянную поверхность. Уотсон нахмурил брови и прищурился. Холмс шумно вдохнул и резко встал, намереваясь уйти, но был остановлен стоявшим в проходе Джоном. – Шерлок, мы должны поговорить об этом. – Поговорить о чём? – Шерлок метался глазами, ища пути отступления, и хотел было уже скрыться в ванной, когда почувствовал твёрдую, но не сильную хватку на своем предплечье. – В гостиную. Быстро.       Услышав в тоне друга сталь, Шерлок возвратился в свои кошмары. Тот холодный лёд выжигающих душу глаз навсегда сохранился в его Чертогах. Удар в челюсть, нарушающий ориентацию в пространстве; обжигающая боль от пинка под рёбра; медленно разрывающееся из-за презрительных слов сердце– это его персональная камера предварительного заключения. Не закрывая глаз, он отчётливо видит всё, что происходило с ним тогда. И Джон замечает отсутствующий взгляд зелёных глаз, направленный куда-то за спину доктора, дрожащую губу и бешено бьющуюся артерию на его шее. – Шерлок...       Сталь сменилась беспокойством, возвращая Холмса из страшных воспоминаний. Он испуганно взглянул на Джона. Тот аккуратно подтолкнул друга в сторону кресел. Достигнув цели, Шерлок нервно опустился, сжал пальцы в замок, не позволяя им своей дрожью выдавать эмоции, накопившиеся у него в душе, и опустил голову. Он не знал, как объяснить Уотсону свой патологический страх. Как врач, он, конечно же, поймёт, а вот как друг... – Прошу, расскажи мне о своей проблеме. Я хочу помочь. – Я не сомневаюсь, – Шерлок не рискнул поднять голову и посмотреть в такие родные глаза, – но это действительно сложно. Я... не могу. – Ты боишься меня.       Через тело Шерлока будто прошёл электрический разряд. Впервые в жизни Джон был прямолинейным. И от этого, как оказалось, действительно хочется сжаться в клубок. Вот почему его не раз просили выбирать более мягкие выражения. Возможно, теперь он послушается совета. – Я... – Не пытайся отрицать этого. Ты избегаешь меня. Когда я рядом, у тебя нарушается аппетит и сон, – Шерлок хотел было вставить, что это не так, но был прерван взмахом руки, – я не ухожу сразу после того, как ты запираешься у себя, и слышу, как ты ходишь по комнате. Тем более, миссис Хадсон снабжает меня информацией, которую ты старательно скрываешь. Например, крики по ночам.       Шерлок задерживает дыхание. Он пару раз просыпался от собственного голоса, когда подсознание рисовало ему новые и более страшные картины избиения, насильником в которых был Джон. Но он не думал, что способен разбудить этим пожилую женщину, живущую на этаж ниже него. – Это было пару раз. Ничего страшного. – Шерлок, я помню свои кошмары. И я знаю, что это ненормально. Тебе снится Смит? Мориарти? Мэри? – Ты.       Джон снова хмурит брови («Господи, скоро у него появится складка на лбу, и он начнёт говорить, что постарел до такой степени, что появились морщины.») и складывает ладони домиком, на манеру Холмса. Шерлок ухмыляется этому движению, но тут же давит свою улыбку, понимая, что ничего забавного не происходит. – И что я делаю?       Вместо ответа детектив прикасается к своей рассеченной брови. Это был не самый серьёзный удар, но не менее болезненный. Корка, покрывающая шрам, постепенно сдиралась, оставляя за собой маленькую розовую полоску кожи. Джон же посмотрел на свои руки. Костяшки всё ещё неприятно саднило, напоминая о том, что произошло. Уотсон переживал этот момент также плохо: не спал ночами, вливал в себя виски, чуть ли не рвал волосы на голове. И сейчас пришло время для разговора. Он не будет молчать. Они поговорят об этом. – Тебе снится, как я... бью тебя? – после короткого кивка Джон закрыл ладонями лицо, – Боже, Шерлок. Я так давно хочу извиниться. Почему-то всё время не мог сказать этого. Ты даже не представляешь, как я сожалею. Как ненавижу себя. Я... – Джон сползает на пол и встаёт на колени, опуская руки на колени друга и слегка поглаживая их, – я умоляю тебя, Шерлок. Прости меня.       Холмс наконец встречается взглядом с Джоном и чуть не задыхается от сожаления и искренности в теперь невероятных глазах, чем-то похожих на морскую гладь. Он видит маленькую слезинку, готовящуюся скатиться по щеке, и вытирает её пальцем. Джон льнёт к этому прикосновению, касаясь щекой руки Шерлока. Он видит, как меняется положения детектива: Холмс оказывается сидящим перед ним на согнутых ногах, держа уже двумя руками его лицо в своих тёплых больших ладонях. – Я прощаю тебя. Ты не виноват. Я действительно... – Нет. Молчи. Этот камень останется на моей душе навсегда. Но теперь он стал легче. Прошу, позволь мне... – взгляд Джона метнулся к приоткрывшемся пухлым искусанным губам друга.       И снова не дав ответ, Шерлок сокращает небольшое расстояние между ними и прижимается своим ртом к устам Джона. Оба стонут в унисон. Они нуждаются в этом, как в кислороде. Шерлок неумело проводит языком по верхней губе Джона, и тот решает взять на себя первенство, которое Холмс ему, безусловно, уступает. Уотсон нежно прикусывает нижнюю губу детектива, вызывая у него волну мурашек по спине. Затем он легонько всасывает её, вырывая ещё один гортанный звук блаженства. Музыка для души, ей-богу. – Мы справимся. Веришь? – отрываясь от сладкого рта партнёра, произносит доктор. – Верю, – Шерлок утыкается лбом в плечо друга и всхлипывает носом. – Я люблю тебя.       Холмс обвивает руками шею Джона, зарывается в серебряные волосы и гладит кожу головы. Уотсон опускает свою голову на кучерявую макушку Шерлока и невесомо проводит ладонями по лопаткам, вверх-вниз, слушая быстрое сердцебиение любимого человека.       Они победят свои страхи. Потому что любовь побеждает всё.