Nightmare

      От боли темнеет в глазах и перехватывает дыхание - его давно уже не пытают, но отголоски пронзающих тело раскалённых игл магии всё ещё наполняют собой истерзанную плоть. Каллен не помнит, как давно он здесь, в монотонно гудящей магической клетке, но, кажется, целую вечность. Холодный голубой свет слепит уставшие глаза и вонзается в воспалённый разум, а за пределами барьера сваленные горами тела храмовников напоминают о том, чего стоила им мягкость рыцаря-командора Грегора. Тела его соратников, его друзей, его братьев по оружию. Малефикары терзали их также, как терзали его, мучили, пытались переманить на свою сторону, перерезáли им глотки и использовали их кровь, чтобы вызывать всё новых и новых демонов из Тени, а потом сбрасывали трупы в дальний угол, словно дети - надоевшие сломанные игрушки. А ведь совсем недавно Каллен жил с этими людьми под одной крышей, молился вместе с ними в часовне, был связан одной клятвой, делил еду за столом, патрулировал коридоры, смеялся над их шутками, слушал рассказы о их жизнях и рассказывал им о своей жизни сам...       Крепко сцепив руки в молитвенном жесте, храмовник горячо шепчет слова Песни, борется со сбивающемся дыханием и раскачивается взад-вперёд, словно это может помочь утихомирить овладевшую его телом боль. Он молит Андрасте прекратить это безумие, дать ему сил держаться, но невеста Создателя не слышит его, и разум то и дело тонет во мраке отчаяния и безумия, подступающего всё ближе. Каллен слышит хрип одержимых где-то рядом, кто-то кричит там, наверху, в комнате Истязаний, отчаянно и с надрывом, до хрипоты, а Ульдред, этот проклятый сукин сын смеётся, произносит что-то громко и вдохновенно, но слов не разобрать. Да Каллен и не хочет их слышать, он хочет лишь разорвать кольцо магической клетки вокруг него, избавиться от навязчивых шепотков, что демоны вонзают в его сознание, и вспороть брюхо каждому магу, что попадётся ему на пути. Мерзкие твари, лживые ублюдки, все, как один, они не достойны существовать вовсе, не то что жить с нормальными людьми на равных! Им доверяли, их прощали, им давали больше свободы, чем они заслуживали, и вот, чем они отплатили Церкви за её доброту.       - Пускай впереди меня только тьма, но Создатель направит меня, - слова Песни Испытаний срываются с пересохших губ сами собой, и Каллен уже едва способен уловить их смысл. Он повторял Песни одну за другой уже столько раз, что не счесть, и если первые часы заточения они помогали ему воспрянуть духом, то теперь оставались лишь единственной ниточкой, всё ещё удерживающей его связь с реальностью. - Мне не суждено скитаться по неверным дорогам Загробного мира, ибо там, где Свет... Свет Создателя, нет тьмы...       Словно в насмешку, тьма по ту сторону магической клетки густая и непроглядная, даже стены теряются в ней, хотя помещение небольшое, особенно по меркам Башни. Что сейчас, день или ночь? Как долго Каллен находится здесь, как долго ещё продлится его одиночество, скоро ли вернутся мучители? Долго ли он продержится, если двери из комнаты Истязаний вновь распахнутся, выпуская проклятого Ульдреда?       - Каллен, - тихий голос пробивается сквозь шум в ушах и ударяет в голову так, как ударяет эль, когда хватишь лишнего. Дыхание обрывается на вдохе, и Каллен распахивает глаза, отрывает от лба прижатые к нему руки и поднимает голову, пытаясь через дымку в глазах разглядеть знакомый силуэт.       Он знает, кому принадлежит этот голос. Вот уже полгода его звучание волнует в нём кровь и заставляет сердце в груди биться чаще - нет числа часам, которые храмовник провёл в часовне, моля Создателя избавить его от постыдной страсти, но та, будто в насмешку, с каждым разом разгоралась только сильнее. Храмовник, как мальчишка, ждал их каждой мимолётной встречи, тихо ликовал, когда его назначали наблюдать за занятиями Первого чародея с его ученицей, искал малейшего повода заговорить с ней, но каждый раз начинал глупо заикаться, совершенно забывая все слова. И вот сейчас, когда проступившие сквозь слепящий cвет очертания женской фигуры становятся отчётливее, сердце снова ускоряется и начинает биться где-то в горле. Этот голос словно благословение самой Андрасте, он кажется чем-то нереальным и неуместным среди того ужаса, что творится в Башне, и Каллен уже было решает, что бредит, но его имя снова срывается с уст:       - Ох, Каллен, - голос полнится боли и сожаления, от которых что-то сводит в груди; слышится тихое шуршание мантии, силуэт становится ближе и падает перед ним на колени, и вот через дымку, застилающую глаза, проступают черты до боли знакомого лица. Брови сведены к переносице, карие глаза с ужасом скользят по лицу храмовника, а девичья ладонь, сухая и холодная, трепетно касается поросшей щетиной щеки.       - Что они с тобой сделали, - шёпот почти срывается на всхлип, а Каллен неотрывно смотрит в глаза девушке, стоящей перед ним на коленях, и не может поверить, что разум его не обманывает.       - Солона? - он не узнаёт собственный голос, надломленный и хриплый. Храмовник помнит, как Серый Страж уводил магичку из Башни, как Грегор рвал и метал из-за того, что Первый чародей позволил увести преступницу у него из-под носа, и свои горесть и отчаяние он помнит слишком отчётливо, чтобы сразу броситься в омут с головой. - Как ты... Что ты... Ты же...       - Щ-щ-щ, - вторая ладонь девушки прижимается к другой щеке, и Каллен тут же забывает все слова, которые хотел сказать. Как давно он мечтал хотя бы просто позволить ей прикоснуться к себе, вот так же невинно, но присяга, проклятая присяга не позволяла даже этого. И вот это глупое желание сбылось в столь тёмный час.       - Я вернулась, - почти ласково произносит Амелл, всё тем же скорбным взглядом глядя на измученного бесконечными пытками храмовника. - Башня - мой дом, помнишь?       - Они уничтожили его, - Каллен не даёт ей договорить, хотя девушка уже набрала воздуха в грудь для следующей фразы, пытается покачать головой, но щека упирается в прижатую к ней ладонь. - Ульдред и остальные. Они перебили храмовников и превратили десятки магов в одержимых. Они и меня пытались... Пытались...       От воспоминания обо всём, что ему пришлось пережить, тело сковывает новый приступ боли, горло словно сдавливает чья-то рука и не даёт сказать всё то, что хотелось. Храмовник так долго терпел, ждал и молился, что происходящее до сих пор кажется ему сном. Сон... Он не спал уже много дней, может, всё это действительно ему снится?       Резко вскинув руки, Каллен впивается пальцами Амелл в запястья, боясь, что она может отнять ладони от его лица или вовсе исчезнуть; на его собственных руках видны следы от его же зубов. Чем дольше он смотрит на неё, тем чётче становятся её черты, искажённые сейчас ужасом, от нахлынувшей на него волны эмоций хочется расцеловать её ладони и вовсе разрыдаться, выпустить скопившиеся в душе страдания, но что-то держит его, придаёт сил. Может, Андрасте всё же услышала его? Может, это она вырвала Солону из лап Стражей и направила обратно в Круг, чтобы та смогла спасти Каллена, истерзанного и измученного, находящегося на грани помешательства?       - Они пытались сломить меня, но я не сдался, - горячо шепчет храмовник, глядя магичке в глаза. - Я не сдался, я... Я всё ещё держусь, и, клянусь, им всем воздастся за каждую жертву, что они принесли в этих стенах. Я перебью их всех, каждого, кто ещё дышит! Они - грязные твари, не достойные Света Создателя. Ни один маг не узнает пощады!       - И даже я?       Вдох застревает где-то в гортани, губы предательски дрожат, а в голове звенит пустота. Солона смотрит на него с такой болью, что дышать невозможно от сдавившей грудь муки. Руки, дрогнув, ослабляют хватку, и на ладонях остаётся что-то вязкое и липкое.       Запястья магички усеяны свежими глубокими порезами, а бледная кожа, не знающая солнца, в свете барьера, окружающего храмовника, мерцает влажными кровавыми разводами. Крови так много, что она тонкими струйками стекает по рукам, собирается у кисти и тяжёлыми каплями падает на грязный пол, часто и звонко, точно капли дождя. Каллен пытается отпрянуть, ужас подступает к груди и сдавливает глотку, но тонкие пальцы цепко хватают его за подбородок и не дают отдалиться.       - Ты больше не любишь меня? - к звучанию знакомого голоса добавляется ещё одно, грудное и низкое, будто бы рассыпающееся на ещё тысячу, как разбитое стекло, и нет в нём больше боли и сожаления, лишь обида и злость, от которых кровь стынет в жилах. Карие глаза вспыхивают лиловым пламенем, а ногти чернеют, становятся длиннее и впиваются в кожу до боли.       - Нашёл о чём жалеть - о жалких жизнях каких-то храмовников, - с надрывом почти кричит Солона, ещё сильнее сжимая его подбородок. - Что тебе дала твоя Церковь? Зависимость от лириума, без которого ты сдохнешь, да вечную войну. И больше ничего!       Магичка разжимает пальцы, и жжение мгновенно наполняет следы от её ногтей.       - Я, значит, тоже не достойна Света Создателя? Вот, чего стоит твоя любовь? - она со всей силы ударяет Каллена в подбородок так, что зубы щёлкают, и храмовника откидывает назад. Он падает на спину, латы гремят так громко, что закладывает уши.       - Ты - такой же жалкий ублюдок, как и все они, - Солона нависает над ним, наступает ему на грудь, но нога скользит по доспехам и опускает на горло. - А я верила тебе!       Она давит сильнее, и дыхание перехватывает. Каллен цепляется за её голень, но не может скинуть душащую его ступню и начинает задыхаться.       - Как же я тебя ненавижу. Ненавижу!       Кровь с запястий магички капает ему на лицо, храмовник уже не пытается убрать её ногу, лишь скребёт ногтями по кожаному сапогу, силясь сделать хотя бы один вдох, но не получается. В груди горит, лицо Амелл перед глазами плывёт, а охвативший его ужас выворачивает душу наизнанку. Одержимая, малефикар, жадный до крови невинных людей, такая же, как и каждый маг в этой проклятой Башне! Как он мог так ошибиться? Как мог испытывать что-то к такому чудовищу? Как же он был слеп! Как посмел сравнить её с благословением Андрасте!       - А ведь мы могли быть вместе, - уши закладывает, но голос Амелл звучит отчётливо, будто бы прямо у него в голове. - Жить где-нибудь подальше от Церкви и Кругов, поддерживать друг друга, растить детей, Каллен. И на что ты всё это променял, а? На церковные обеты и призрачное обещание лучшей жизни. Не нужен ты Создателю, плевать он хотел на тебя и твои молитвы, ему на всех нас плевать.       Она вдруг убирает ногу с его горла, и Каллен делает жадный вдох, но цепкие пальцы хватают его за шею, и Солона, тщедушная и невысокая, отрывает его от пола, словно тряпичную куклу, с силой прижимает к каменной стене, приближает своё лицо так близко, что едва не касается губами его губ. Только сейчас храмовник видит, что она плачет, но вместо слёз - сукровица, оставляющая на бледных впалых щеках алые дорожки; белки глаз под радужкой густо-красные, почти чёрные.       - Это ты виноват, - с надрывом произносит она, обдавая губы Каллена горячим дыханием. - Ты во всём виноват. Ты мог их защитить, но не защитил, всех тех, кто сдох здесь по вине Ульдреда. Ты мог вступиться за меня, когда меня отправляли к Серым Стражам, но не вступился. Так смотри же, что стало со мной по твоей вине, мразь!       Солона разжимает пальцы, ноги храмовника подкашиваются, и он грузно падает на пол, тут же хватаясь за пылающую болью шею. Магичка начинает медленно расшнуровывать мантию у себя на груди, Каллен хочет отвести взгляд, но почему-то не может. В душе клокочет ненависть пополам с ужасом, от прерывистого дыхания голова идёт кругом и мутнеет в глазах, но он видит, как из-под рыжей мантии мага Круга на бледной коже появляются чёрные гниющие пятна. Кожа в этих местах сморщилась и покрылась вязкой слизью, и от одного их вида к горлу поступает тошнота.       - Во что я превратилась, - жалобно тянет магичка, цепляясь за ворот мантии. Она горбится, будто бы что-то давит ей на плечи, распущенные волосы скрывают её лицо, искажённое муками, ноги вдруг сгибаются, и она падает на колени.       На несколько мгновений вокруг воцаряется та мёртвая тишина, что царила здесь совсем недавно, прерываемая лишь глухими рыданиями Амелл, дыханием Каллена да чьими-то криками, доносящимися из комнаты Истязаний. Этого всего не может быть, всё это лишь жуткий ночной кошмар, происки демонов из Тени, глупая шутка подсознания. Больше всего на свете храмовнику хочется сейчас проснуться в собственной постели, обливаемым холодным потом, но сколько он ни силится, сколько ни молит Создателя и Андрасте избавить его от мучений, реальность только сильнее впивается в его измождённую душу.       - Но я не дам тебе погибнуть, - вдруг произносит Солона слабо и, подняв голову, смотрит на Каллена в упор, от её взгляда кровь стынет в жилах. - Не дам больше малефикарам терзать тебя. Идём со мной.       Девушка прижимает одну руку к своей изуродованной груди, а вторую тянет вперёд, к Каллену.       - Умоляю, идём со мной, мы ещё можем всё исправить, - её раздвоенный голос дрожит, ещё не оправившийся от рыданий, и сердце ледяной иглой пронзает горькая догадка. - Просто протяни руку. Пожалуйста.       - Нет, - на удивление твёрдо произносит Каллен, с трудом сначала усаживаясь на колени, а потом поднимаясь на ноги. Словно зачарованный, он долго смотрит на испещрённые порезами запястья Амелл и на чёрные когти, венчающие её пальцы, а потом поднимает взгляд на её исхудавшее бледное лицо.       - Тебе не обмануть меня, демон, - с вызовом продолжает храмовник, сжимая кулаки. - Ты - не она. Я скорее погибну, но пребывая во Свете Создателя, чем поверю тебе, проклятая тварь.       Ещё какое-то время лицо магички искажено едва отступившими рыданиями, но его стремительно сменяет холодная усмешка на губах.       - Напыщенные пустые речи. Как вы, церковники, их любите, - говорит демон, щуря налитые кровью глаза. Он уже не пытается скрыть свой истинный голос, и черты лица Амелл расплываются, сквозь них проступает настоящий облик твари, ещё едва различимый, но уже наводящий ужас.       - Скорее погибнешь во Свете Создателя, да? Так сдохни.       Раззявив широкую пасть, демон со змеиным шипением бросается вперёд и впивается острыми, точно бритва, клыками Каллену в шею. Боль вспыхивает с такой силой, что темнеет в глазах, горячая кровь заливает нагрудник и стекает под него, насквозь пропитывая подлатник, она наполняет собой глотку и клокочет в лёгких...       Каллен просыпается от собственного крика и неловким движением руки сбрасывает папку с бумагами на пол. Негромкий стук режет слух и заставляет поморщиться, схватившись за раскалывающуюся от давящей боли голову, Каллен щурится, пытаясь разобрать, где он находится, и узнаёт собственный кабинет в Скайхолде, погружённый в ночной полумрак. Лунный свет просачивается сквозь окна-бойницы, узкие длинные полосы падают со спины и урывками освещают тяжёлый письменный стол, за которым командор, видимо, и уснул. Жадно вдыхая холодный горный воздух, пропахший столетней пылью, Каллен скользит взглядом по уже знакомым стенам, и облегчение медленно заменяет собой ужас, царящий в душе.       Сон. Всего лишь очередной ночной кошмар, каких были тысячи за последние десять лет.       С тяжёлым вздохом мужчина откидывается на спинку стула, проводит ладонью по лицу, влажному от холодного пота, мотает головой, сгоняя остатки ужаса, пережитого во сне. Солона Амелл давно стала легендой, окончив свой путь на вершине башни Форта Драккон, но память о ней продолжает жить на страницах летописей и в людской молве, а её призрак нередко является из недр Тени, чтобы испытать командора Инквизиции на прочность, из раза в раз проникая в его сны, выволакивая за собой из глубин подсознания то, что Каллен изо всех сил безуспешно пытается забыть. Ту кошмарную ночь в Башне Круга, его постыдные чувства, её возвращение, реальное, а не напущенное в видении, созданном кишевшими вокруг демонами, ненависть, вскипевшую в груди в то же мгновение, когда измученный пытками Каллен осознал реальность происходящего. Он повёл себя недостойно. Сказал много резких слов, науськанный собственными страданиями. Сейчас он, конечно, о многом жалеет, но просить прощения у мертвецов едва ли имеет больше смысла, чем пытаться носить воду в решете. Была бы Солона жива, случись им встретиться однажды, попросил бы, чтобы хоть этот груз сбросить с души, но история не терпит никаких "если бы". Герой всегда погибает в конце, на то он и герой, и для многих Солона Амелл, положившая свою жизнь ради того, чтобы смогли жить другие, стала символом мужества и жертвенности. Той, на кого можно равняться, и чьё имя навсегда останется светлым. Но в памяти Каллена всё ещё жива ученица Ирвинга, молчаливая, неулыбчивая, часто задумчивая, как будто она знала, какая судьба ей уготована и не могла выпустить это из головы. Такой он помнит Солону, несмотря на все кошмары, и такой она навсегда для него останется, как останется с ним несказанная просьба прощения. А так хотелось бы стереть всё из памяти, чтобы перестать уже просыпаться по ночам в холодном поту.       После отказа от лириума стало хуже. Не прошло и недели с тех пор, как Каллен принял последнюю дозу, а кошмары начали являться чаще, делались всё ярче и подробнее, и лихорадка, то и дело накатывающая время от времени, положение вовсе не облегчает. Взгляд сам собой падает на верхний ящик письменного стола, а память услужливо подкидывает мысль - там ведь целая коробка склянок с лириумом. Вот он, только руку протяни, и станет легче, но Каллен упрямо встряхивает головой, поднимает с пола сброшенную им до этого папку с бумагами и, не глядя кинув её на столешницу, встаёт. Ему просто нужно пройтись. Ночной воздух, спящий Скайхолд и редкое для этого места спокойствие наверняка помогут ему прийти в себя. Приятный самообман. Уж кому, как не бывшему служителю Церкви, знать, что ждёт храмовника, пытающегося отказаться от лириумной зависимости, но пока... Пока ему хватит и простой прогулки на пару минут. Он обещал Вестнику справиться, а Каллен привык сдерживать обещания.