разрываешь в клочья, разбиваешь на куски

      Джагхед не может смотреть — ему больно и сердце будто выкручивают, вырезают из грудины. Он отворачивается и кусает губы, он зализывает раны и срывает пластыри, балансирует на грани. Смотреть на Арчи — сияющего ярче солнца, — непреодолимо больно для глаз, до позорного скулежа тоскливо и обидно, потому что тот дарит улыбки другим, смотрит вслед не ему, Джагхеду, и залечивает чужие чувства.       У Джонса искалеченное, перемотанное тонной бинтов сердце, но эти тряпки не спасают, бедный орган продолжает кровоточить раз за разом. Арчи достаточно упомянуть о мисс Гранди или посмотреть вслед Веронике, даже заговорить с Шерил, и Джагхед разбивается вдребезги. Джонс дышит Арчи, следует за ним, всегда выслушивает и даёт советы; почти задыхается без него, почти умирает, стоит им поссориться.       Джаг падает в это чувство, тонет в нем даже не особо сопротивляясь — потому что нет смысла. Потому что все равно видятся не часто, потому что Арчи не всегда приходит в Попс Чоклит Шопс, когда обещал, потому что Арчи не дышит Джагом так, как задыхается без него Джонс.       Джагхед помогает Эндрюсу, когда тот просит, и снова все по кругу; вновь залечивает раны после, вновь ждёт без ответа и смотрит преданно и нежно. Он ловит каждый взгляд Арчи; знает то, как тот смотрит на Веронику и как на Бэтти, знает то, как никогда не будет смотреть на него и больно, почти горит. Джаг возвращается к безболезненному далеко, когда уже невыносимо; говоря, что занят, просиживает вечера вкупе с ночами У Попса, забивается в такой угол, что шумные друзья не находят, увлекаются собой и оставляют в покое.       Разочарование накатывает волной, потому что Джаг думал, что остыло, когда Арчи перестал быть другом, когда отменил поездку на четвертое июля ради учительницы, но все не так. Все намного хуже — буря чувств накатывает вновь, когда рядом, когда близко, когда смотрит так, как смотреть не нужно.       Джагхед отдаёт всего себя этим отношениям, которых нет, греется в лучах Арчи, всегда тёплых и лечащих, и ранит себя сам, режет себя осколками своего сердца, и утопает в тоске по тому, чего никогда не будет.       Арчи смотрит на Бэтти с надеждой, что та разлюбит, и Джаг отчетливо видит себя на её месте — видит свою такую похожую участь, скажи он Эндрюсу о своей боли, которая больше не называется любовью. Джонсу жаль подругу так, как ему никогда не будет жаль себя, потому что этого она не заслуживает, потому что подобного едва ли кто-то заслуживает. Он хочет спасти её, стать ей опорой и отвлечь её от Арчи, отвлечься от него самому и постараться переболеть, постараться залечить больное сердце и вновь задышать. Он думает, что помогает, проводя с ней время, улыбаясь ей нежными улыбками, но никому легче не становится. У них ничего не выходит, и Бэтти понимает. Она смотрит печально, горько и говорит, что переболит — у них обоих обязательно переболит и станет легче. Джагхед хочет верить ей, но, как и прежде, дышит одним существованием Арчи Эндрюса; тот зовёт, и Джонс спешит на встречу, откладывая расследование для газеты и написание своего рассказа, только лишь бы посидеть рядом, ответить улыбкой на улыбку и послушать песню. У Джагхеда сердце скачет в груди в бешеном ритме, ноет грустью, и уйти надо прямо сейчас — сбежать как можно скорее, потому что внизу мисс Гранди, и Арчи, пусть ещё её не заметил, но непременно сделает это минуты так через три, и тогда будет вновь разбито и выжжено.       Джагхед не говорит о любви, для него этого слова особо не существует, есть только боль и горечь, следующие за ним уже чуть больше года. Джаг прикрывает глаза и не может остановиться; никогда не пробовал по-настоящему перестать, по-настоящему отпустить, потому что Арчи — все, что есть. Арчи — дом, бросить который не получается, бросать который тяжело, потому что родное и близкое.       У Джага получается скрывать, прикрывать этот адский пожар в душе слишком хорошо, пока Арчи не близко, пока не ступает в личное пространство и разрывает изнутри. Джаг рушится каждый раз с его ладонью на своём плече, осыпается конфетти из хлопушки, и улыбается искренне, заражаясь солнцем Эндрюса, не обжигаясь.       У Джагхеда никогда не получается не смотреть на Арчи, не получается не выхватывать из толпы его силуэт и, как бы не было невыносимо больно, он не готов отпустить. Никогда не будет готов — продолжать им болеть проще.