Cry from my soul

— Слушай, бывают у тебя дни, когда ты на стенку лезешь? — Тоска, что ли? — Нет, – сказала она медленно. – Тоска бывает, когда ты толстеешь или когда слишком долго идёт дождь. Ты грустный – и всё. А когда на стенку лезешь – это значит, что ты уже дошёл. Тебе страшно, ты весь в поту от страха, а чего боишься – сам не знаешь. Боишься, что произойдет что-то ужасное, но не знаешь, что именно. Трумен Капоте

      Дождь барабанил по стеклу. Серые тучи над серым городом и тысячи людей, спешащих кто куда. Они не замечали друг друга, плотнее кутаясь в свои шарфы, застёгивая до самого подбородка свои пальто. Словно тени, эти люди проносились по мокрым мостовым и исчезали.        Прижавшись к холодному оконному стеклу, он наблюдал за тем, как медленно сумрак окутывал город, и все яснее ощущал, как что-то жуткое сжимает его душу. Каждый раз, оказываясь наедине со своими мыслями, мужчина ощущает этот холод и пустоту.       Микеле спрыгивает с подоконника и резкий звук разрывает тишину, установившуюся в квартире. Синие сумерки уже накрыли город, а в помещении казались ещё гуще. Странные тени поселились по углам и итальянец передергивает плечами, не то от первобытного страха, не то от холода. Он быстро переходит в гостиную и опускается на небольшой диван, заваленный эскизами. Несколько минут Микеланджело смотрит в потолок и отсчитывает секунды. Просто так. Он знает, что с наступлением ночи чувство, терзающее его, только усилится, и он уже не сомкнёт глаз.       "Одиночество, как лихорадка, разгуливается ночью."- эту фразу Локонте вспоминает вновь и вновь, как и саму Холли Голайтли*. Книга, прочитанная несколько недель назад от нечего делать, теперь казалась Микеле собственной исповедью. В главной героине артист, как это странно бы не казалась, видел себя. Оба казались миру легкомысленными, жизнерадостными чудаками, позволяющими себе слишком многое, а на самом деле никто не знал их настоящих.       За улыбкой Микеле никто не видел плач, за сверкающими от азарта глазами никто не мог разглядеть грусть, а сам же итальянец не мог открыться даже самым близким. Вот и сейчас, потянувшись к мобильнику, лежащему в кармане джинс, мужчина поспешно одергивает руку. Кому бы он позвонил, чтобы излить душу? Друзьям, брату? Он бы все равно не смог рассказать им всей правды, он бы просто снова улыбался и врал, чтобы не расстраивать их, не заставлять волноваться.       Итальянец горько усмехается и, потянувшись к гитаре, стоявшей рядом, берет её и начинает бессмысленно перебирать струны. Не выходит ничего толкового. Голос то и дело срывается, артист задевает соседние струны, пытается взять следующий аккорд правильно, но снова ошибается. Гитара умолкает и Микеле возвращает её на место. Ему холодно, хотя в квартире настоящая духота. Подойдя к письменному столу, он кладёт руку на его край и смотрит в пустоту. Уже совсем темно.       Внезапно ему в голову приходит новая, совершенно безумная мысль: что, если не Моцарт кричит, срывая голос, плачет, вспоминая, как сильно он обжегся, но теперь вновь готов верить и надеяться? Что если это все он, Микеланджело, поёт про себя, вдруг это его крик души? От того такой живой получается игра, от того зрители плачут вместе с ним.        Щёлк. Загорается настольная лампа, и Локонте щурится от её яркого света, режущего глаза. Он садится за стол и достаёт из ящика чистый лист бумаги и ручку. Артист вертит её в руках и покусывает губы. Неровным почерком итальянец начинает выводить на листе слова. Сбивчивые, неясные, они больше похожи на чью-то торопливую речь. Что ж, ещё одна исповедь в стихах, которая отправится в стол и больше никогда не увидит свет.       Только сейчас Микеланджело осознаёт, насколько сильно он устал, насколько ему тошно. Мужчина поднимается со своего места и, попутно стягивая с себя футболку, плетётся в душ. Тёплая вода ничуть не успокаивает и не согревает. Если у человека замёрзла душа, его уже ничто не может согреть.       Завтра новый день, завтра снова придётся играть свою роль на сцене в театре под названием "Жизнь".