Memento mori

Снежинки не летят — падают спокойно и мерно, не пританцовывая, прямо в бокал с шампанским. Те, что, промахнувшись, оседают на руку, медлят и тают не сразу: ладонь мгновенно леденеет на промозглом ветру. Хотя, если задуматься, причина не только в забытых перчатках. За облачками густого сигаретного дыма, рваными от сдавленных выдохов, чернеет беззвездное небо. Строгая тишина ночи опускается на крыши московских высоток. Так тяжело и так символично. — Вам уже пора? — близко, звучно, чуть задиристо. Раньше, стоило услышать этот голос, за спиной будто вырастали крылья, а в груди разливалась и пульсировала приятная тепловатая боль, как от волнения перед чем-то долгожданным и непременно хорошим. Но сейчас все иначе: каждое произнесенное слово приближает к концу, а жар мучителен до нестерпимости. Он плещется в желудке, заполняет легкие до краев, подбирается к горлу, затрудняя дыхание. — Нет, я… — затянуться глубоко, до приступа кашля. — Вышел подышать. Смех легкий и яркий, как россыпь сверкающих искр от бенгальского огня. И слепит ничуть не меньше. Это необычно и вряд ли передаваемо: его можно ощутить сразу всеми органами чувств, даже кожей. Это как если бы у снега был вкус. Никто не умеет смеяться так, как она. — На минуту мне показалось, будто вы решили не прощаться. В ответной усмешке сквозит безнадежная обреченность. «Я бы не смог.» Ей известно главное: сегодня последний день для них обоих. Между строк повисло лишь… — Почему вы уходите из «Голоса»? «Не могу оставаться там без тебя», — ни к чему, наверное, уточнять. …то, что уходит он из-за нее. Не вслед, ведь их дороги вновь разойдутся. Но и отпустить ее просто так — невозможно Слишком кровоточат следы, что оставила она — случайно, умышленно ли — в его сердце. Одеревенелые пальцы сжимают воздух вместо полупустого бокала — тот уже у нее в руке. Он ведь никогда не говорил вслух о своих проблемах со здоровьем… Она совсем рядом, в круге света, глядит на него снизу вверх. Фонарь облеплен снегом; серо-желтые лучи бросают на их лица узорчатые тени. Ее губы растянуты в привычной беззаботной улыбке, но глаза смотрят встревоженно, а зрачки расширены и дрожат. Потянувшись к нему, свободной рукой смахивает нападавший на плечи снег, приподнимает воротник, поправляет небрежный узел шарфа… В памяти вдруг всплывают три больших картонных стаканчика с зеленым чаем с медом на столике в комнате для репетиций. Один из них неизменно предназначался ему. Возле — также неизменно — лежала шоколадка. — Вам потребуется голос и много сил, чтобы меня вытерпеть, — вполне серьезно пояснила она в первую встречу. Он привязался к их чайно-шоколадному ритуалу так же быстро и незаметно, как к ней. Подобные проявления доброты — теплой, чуткой, душевной — меньше всего вязались с образом беспечной бунтарки. Ей же все равно, она пришла бедокурить, разве нет? А если ответ и был отрицательным… У него ведь крепкая, любящая семья. Тем непонятней был факт, почему его так сильно трогала чужая забота, вроде бы и нежданная, но вскоре ставшая почти что жизненно необходимой. Тем больнее было внезапно ее лишиться. И тем обманчивей оказалось впечатление, якобы за ней скрывается что-то большее. Смешавшись от открытого и прямого взгляда, он опускает глаза и немедленно замечает ее оголенные руки и живот: куртка осталась в гардеробе. Такая она, Нуки, — вечно куда-то спешит. — Зачем? — однажды, мимоходом, в крайне ворчливом настроении. Ответ — запредельно лаконичный: — Жить. Memento mori. «Помни о смерти.» Тогда он не обратил на это внимания, а после уже не решился спросить ее о дне, что разделил все на «до» и «после». Миниатюрная, она буквально тонет в его старом темно-сером пальто. — Спасибо. Он не удерживается: бросив на землю окурок, закутывает ее в теплую, пахнущую парфюмом ткань как можно плотнее, застегивает все пуговицы, отводит назад слегка растрепанные дреды… — Не за что. …и вдруг притягивает к себе, обнимает за плечи и прижимается щекой к волосам. — Ты счастлива? Бокал выскальзывает из рук. Свет фонаря мерцает и расплывается перед глазами множеством размытых бликов. — Григорий Викторович… Ладони нерешительно касаются спины, задерживаясь — назло? — где-то на уровне лопаток. Дрожь пробирает до костей. Это не от холода. Судорожный вздох. Как же больно. За ее уход и свои несбывшиеся крылья. «Ты как будто… Умираешь. Для меня.» — Не отвечай. Больше честного «нет» он боится такого же искреннего «да». Она послушно молчит, разворошив носом его шарф и уткнувшись в шею. По коже бегут мурашки — тоже не от холода. Они привыкли вести странные разговоры. Но этот, последний, — за гранью, загадка даже для них самих. То ли прощание, то ли… — Ты спросила, почему я ухожу, — шепотом, потому что уже не сдержаться, но все же чертовски трудно выговорить хоть слово. — Все очень просто. «Ты помнишь о смерти, а я — о тебе.» Как-то так.