Оставайся безумным

Алан словно спал. Прекрасный и возвышенный, почти прозрачный и тонкий, он был словно ангел, какой-то невероятной прихотью попавший в этот грубый мир. В неуместно громоздком и напыщенном дубовом гробу с бронзовыми ручками, среди строгих черных костюмов и скучных красных цветов, такой одинокий и в тоже время такой умиротворенный, словно эта смерть и была его истинной целью. Звучали высокопарные речи начальственных шинигами, играла траурная музыка и падали последние желтые листья с темных влажных ветвей. Дождь прекратился еще утром, и редкие робкие лучи осеннего солнца чуть золотили перебираемые мягким ветром шоколадные пряди волос надо лбом Хамфриза. После торжественной части началось прощание. Тоже по рангу – сначала руководители, потом представители ближайших департаментов и отделов, и вот уже на официальном кладбище шинигами остались только Ти Спирс, Гробовщик, занимавшийся подготовкой к погребению, ссутуленный и рассеянный Нокс, судорожно пихающий подрагивающие руки в карманы, и непривычно тихий Грелль в строгом черном костюме и с единственным букетом огромных белых лилий. Пара кладбищенских рабочих для закапывания могилы, переминалась в стороне, стараясь не мешать. Говорить было нечего – все звучало бы глупо или пошло. И четверка жнецов просто молчала, думая о своем. Снова начал моросить дождь и Гробовщик, промокнув с бледного лица Алана холодные невесомые капли, тихо объявил, что прощание закончено. Грелль положил свой букет, словно с трудом разжав на нем пальцы, и трое жнецов отошли, давая возможность рабочим закрыть массивную крышку гроба. Гробовщик защелкнул застежки, и дубовая домовина была медленно опущена во влажную, желтоватую от песка землю. Сатклифф, помогавший вместе с остальными опускать гроб, в который раз поразился чрезмерным объемам и тяжести гроба. Но промолчал, вспоминая, как на недоуменные вопросы любопытных о слишком больших для усопшего размерах последней постели, Гробовщик отвечал с саркастической усмешкой на непривычно жестком лице – «особому гостю - особый почет». Никто не смел возразить. И впрямь, разве можно отказать в желании оказать дополнительные почести усопшему? Но Грелль этого все равно не понимал. Он был свято уверен, что Алану хотелось бы другого – чтобы тихо и скромно, но чтобы рядом и после смерти был Эрик. Но вот как раз Слингби здесь не было… Через пару часов после погребения и официального поминального приема в честь Хамфриза, та же четверка шинигами прибыла на другое кладбище – старый заброшенный погост в пригороде Лондона. Туда же явились положенные трое наблюдателей от департамента. Здесь, среди старых надгробий со стертыми надписями и засыпанными толстым слоем листвы забытыми могилами предстояло обрести последний покой отверженному – падшему шинигами Эрику Слингби. Ему не могло быть места на церемониальном кладбище жнецов. И никакие уговоры не могли изменить строгих правил, утвержденных поколениями и веками. Любовь никогда не вписывается в параграфы устава. Блондин в гробу был страшен – желтое восковое лицо с ввалившимися щеками и глазными яблоками под неприятно тяжелыми веками, узкие, жестко сжатые губы. Непривычно туго затянутый галстук словно душил мертвеца сквозь каменно-твердый воротник форменной белой рубашки. Он был чужим и отталкивающим. И даже мастерство Гробовщика, готовившего труп к погребению, не смогло стереть всей боли, что пришлось вынести отступнику в последние часы его существования. Мятущиеся души, что сдерживал он в себе, в ужасе рвали его изнутри, но куда больнее и горше было осознание бесполезности всего и невосполнимости потери. Потери любимого, да и самого смысла существования. Попрощались с другом жнецы еще накануне, в крошечном сарайчике за конторой Гробовщика, даже в самую жаркую пору продуваемом сырыми и знобкими сквозняками, служившим покойницкой, и сейчас пришли лишь проводить того, кто был им дорог. Поэтому здесь не звучало ни речей, ни музыки. Правда, тогда Эрик не выглядел так отталкивающе, но Грелль списал это на слабое освещение в темной обители мертвецов. А еще тем, что там Алан и Эрик еще были вместе – два тела на одном столе, словно в одной постели, холодной и горькой. Но на их лицах царили такой покой и умиротворение, что Грелль, не смотря на скорбь, поймал себя на странном смущении, словно нарушил чье-то интимное уединение. Так странно, и в то же время почему-то невероятно правильно. Один из проверяющих кивнул, рабочие закрыли крышку гроба и забили гвозди. Быстро опустили покойного в могилу, и меньше чем через полчаса на старом кладбище лишь холмик сырой земли напоминал о несчастном шинигами. Проверяющие вместе с Ти Спирсом отбыли писать отчет, Нокс, в который раз потерев припухшие красные глаза, сослался на усталость и тоже ушел домой. На погосте, среди тишины и мокрых опавших листьев, остались только Гробовщик, задумчиво глядевший куда-то вдаль, где среди темных стволов деревьев и сероватых надгробий уже начинал подниматься туман, и Грелль. Сатклифф уселся на соседнее надгробие, кутаясь в плащ, и вздохнул. - Почему? – хрипловатым, надтреснутым голосом спросил он словно бы сам себя. – Почему вот так? Почему все должно быть правильным? Почему все, что отличается от этого скучного «правильно» обречено? Даже любовь… - Разве? – тихо отозвался Гробовщик со странной полуулыбкой. – А как же ты и твоя любовь к Уильяму? - А что моя любовь? Что? – алый жнец сжал кулаки. – Скажешь, у нас все замечательно? Уилли никогда не сможет показать свое ко мне отношение открыто. Потому что это нарушение правил. Правил! Правил!!! - Но разве не важнее то, что он любит, чем то, может ли показать это официально? Гробовщик присел рядом с Сатклиффом и слегка приобнял его за плечи. - Важнее, но… - Грелль замялся. – Иногда у меня кончаются силы и вера. Кажется, что и меня раздавят эти правила, что однажды вот этот черный плащ станет для меня нормой, что я сдамся. И перестану рисовать Уилли алые сердечки на отчетах и раздражать его и вышестоящее руководство своим поведением. И тогда наша любовь тоже умрет и будет похоронена в такой же забытой могиле. Жнец стукнул кулаком по могильной плите рядом с собой. - Неужели так уж невозможно было похоронить влюбленных вместе? Правила. Все правила. Гробовщик тихо привычно хихикнул. - Нет, мой милый Алый безумец, не стоит сдаваться. Любовь всегда побеждает правила, поверь. - Но вот, не победила же! – Сатклифф кивнул на холмик свежевскопанной земли перед собой. - Это как посмотреть. Грелль удивленно воззрился на собеседника, а Гробовщик, перебирая длинными ногтями цепочку часов, словно четки, выдержал почти театральную паузу и продолжил. - Разве ты никогда не задумывался, почему некоторые люди после смерти становятся шинигами? Нет, - он жестом остановил попытку его прервать, - мне не нужен ответ из учебника академии. Подобные ответы я называю «ответами, чтобы не спрашивали». А вот на самом деле? Ведь не так уж и многие умершие попадают в жнецы. И вряд ли это можно считать наградой, хотя и карой не правильно назвать. Тогда по какому принципу происходит отбор? Грелль задумался, сцепив руки в замок и покусывая костяшку согнутого пальца, а Гробовщик смотрел на него и вспоминал, как когда-то, уже Легендарным, но еще действующим жнецом, нарушая все правила, пользуясь высоким положением (что вообще позволял себе крайне редко в последующем, а в тот час вообще впервые) он забрал себе задание рядового жнеца, пришедшего за жизнью совсем еще юного мужчины. Смертный был высок, строен, скорее даже хрупок, и красив той пугающе-притягательной красотой, что рождается из благородства линий, чахоточной бледности и пламени подступающей агонии. Жизнь бесповоротно покидала его тело, но человек, словно не замечая этого, стремительно скользил по темным грязным закоулкам трущоб, то ли спасаясь бегством, то ли стремясь к чему-то, что было для него, видимо, важнее самого собственного существования. На короткое мгновение юноша выскочил на улицу, освещенную факелами, и его рыжие волосы полыхнули алым, словно невесть как попавший сюда луч закатного солнца или языки безумного пламени, и тут же потухли, поглощенные тьмой новых переулков. Время человека было на исходе, и путь ему преградили два жнеца. Полевой шинигами поднял свою косу смерти, но обреченный его словно не видел. Его огромные на худом лице, ярко-зеленые, лихорадочно блестящие от болезненного жара и неведомой страсти глаза смотрели, казалось, в самую душу Легендарному жнецу. И тот отстранил властным жестом занесенное уже оружие, поднимая свою косу смерти и чуть медля. - Значит, не успел, - со странной, немного безумной улыбкой прошептал юноша и сам шагнул навстречу смерти, принимая лезвие, словно благословение. Что почувствовал в этот миг древний жнец? Трепет. И то, ни с чем не сравнимое восхищение, что так редко удавалось ему испытать, обрывая жизнь поистине необычайных людей. Но было еще что-то… что-то другое. За прошедшие столетия Гробовщик так и не смог ответить себе, что это. Любовь? Вожделение? Да, было в этом что-то похожее на чувственное, физическое влечение. И в то же время одного желания обладания телом было недостаточно. Это было восторгом безумного коллекционера, нашедшего редчайшую вещь, восхищением сумасшедшего гения, создавшего шедевр… Сатклифф стал для Легендарного лучшим творением и искушением, близким другом, о котором никто не узнает, и сладостной жаждой, о которой не узнает даже сам Грелль. Любимым, как дитя, и желанным, как грешный плод. Воплощенное безумие и совершенный ангел смерти. Головная боль начальника и всей бюрократической машины управления. Алое безумие, неправильное и нечеловечески логичное, как сама Великая смерть. - Ну, и почему же? – Вскинул голову так и не нашедший ответа на поставленный вопрос Сатклифф. - Понимаешь, - Гробовщик потянул Грелля подняться с постепенно заволакиваемой сырым туманом могильной плиты. – Некоторые люди не успевают в жизни сделать чего-то очень важного. Не потому что не хотят или не способны, а потому, что не так сложились обстоятельства. - То есть, Алана никто никогда не любил, Эрик никогда не любил сам? - Хи-хи-хи, - рассмеялся седовласый шинигами, увлекая Сатклиффа с погоста. – Ты неисправимый романтик, мой дорогой Грелль! Алан и Эрик такие красавцы. Неужели ты думаешь, что они не любили? Алый жнец поправил плащ и поспешил за Гробовщиком. - Но они оба были так одиноки в жизни… - Кто не способен оценить любовь, всегда одинок, поверь. Вот так и вышло, что, только страдая, Хамфриз смог почувствовать, как она ему нужна. И только пойдя ради любимого на преступление, Слингби понял огромность этой цены. Так что они оба, можно сказать, были счастливы болью. Звучит безумно, но разве не все в мире так? - Но они погибли. Гробовщик легко перепрыгнул через невысокую кладбищенскую оградку и смел листья с головки мраморного ангелочка на чьей-то могиле: - ну, а что им еще оставалось делать? Они достигли желаемого. Их путь завершен. Жнецы-то из них никудышные, впрочем, как и из большинства наших шинигами. Все они в мире смерти лишь временно. Кроме некоторых... - Все равно, - прервал его Грелль, подходя ближе и рассматривая чуть прозрачное личико статуи, - жаль, что невозможно было их вместе похоронить. - Ой ли, хи-хи-хи… - снова захихикал с лукавой улыбкой Гробовщик. Грелль резко обернулся, вцепляясь в лацканы френча седого шинигами и пытаясь заглянуть в смеющиеся глаза, скрытые челкой. - Что? Что ты хочешь этим сказать? - Только то, что не все подчиняется правилам. И не все так, как выглядит. Особенно, для тех, кто… не слишком уважает правила. - Где Эрик, Гробовщик? – Грелль судорожно сглотнул, уже догадываясь об ответе. - Там, где и должен – вместе с любимым. - А там? – Сатклифф кивнул в сторону свежей могилы, оставленной где-то позади. - Просто бездомный пьянчужка, который был рад сыграть свою маленькую роль и получить за это отдельную квартирку, - вновь захихикал странный жнец. – Так что, оставайся ярким, милый Грелль, оставайся безумным. А правила… да смерть с ними! Легендарный снова обнял алого шинигами за плечи и чуть подтолкнул к выходу с погоста, думая о том, что сделал Грелля жнецом, чтобы сохранить его для себя. Нарушая все правила и законы. Только ведь смерть, как и жизнь, не подчиняется никому, даже Легендарным. И, кажется, Сатклиффу предстоит стать чем-то большим, чем друг и любовник. Ведь во всех правилах бывают исключения.